Купец ответил, всё так же вертя монету.

— Ставка была на того, кто лучше, — сказал Павел. — Кто лучше, хозяин ещё не сказал.

— Пусть стреляет.

На нитку привязали новую монету. Стрелок вскинул винтовку и начал ловить её стволом, а Крылов стоял рядом, не глядя на него. И тут над воротами закричал часовой, а следом за криком застучали по земле копыта.

Люди Купца распахнули ворота во всю ширину, не спрашивая хозяина, и я понял, кого здесь ждали. Первым въехал японец в фуражке, широкий, с толстой крепкой шеей. Одна рука у него висела на чёрной перевязи через грудь, повод он держал другой, в перчатке. Эту шею я видел в нише под Чёртовым мостом так близко, что мог бы в неё вцепиться, а ладонь, широкую, как лопата, — в первый день у рампы, когда он гнал своих на наш состав. Рука на перевязи была моя работа. За ним въехали китаец в европейском котелке и японские конные, а у коновязи первым соскочил унтер и принял у офицера повод.

Стрелок опустил винтовку. Японец спешился и пошёл к навесу, китаец в котелке семенил за ним. Перед Купцом китаец поклонился и заговорил длинно и сладко.

— Толмач говорит: японский офицер Мори, — тихо сказал Павел. — Приехал за купленными людьми.

Мори. Я видел его трижды — у рампы, под мостом и теперь — и только сейчас узнал, как его зовут.

На Купца он не смотрел. Он смотрел на меня — на мою голову без фуражки, на скулу, где до сих пор желтел синяк от его лба, — и лицо у него сделалось тяжёлое и неподвижное. Потом он ткнул в мою сторону рукой в перчатке и пролаял толмачу что-то короткое. Толмач замешкался, поклонился Купцу ниже прежнего и заговорил.

— Офицер говорит: этот русский стрелял в него под мостом, — сказал Павел. — Он требует отдать ему этого русского вместе с теми тремя.

Купец не ответил. Он смотрел на Мори и медленно поворачивал на пальце кольцо, а Мори не стал ждать ответа и взялся свободной рукой за кобуру.

За спиной у меня клацнул затвор. Крылов повёл стволом от столба к коновязи, на японского унтера, который уже сдёргивал с плеча винтовку. Мои у края навеса вскинули винтовки, Салов шагнул вбок, заслонив собой Павла с Лю Шэном. На крыше дома, в дверях сараев, из-за телег поднялись стволы людей Купца. Граммофон под навесом всё играл свой марш. Мори вскинул револьвер — и я вскинул свой.

Ствол у Мори был короткий, чёрный и смотрел мне в переносицу, а мой револьвер смотрел ему в грудь. Держали мы их оба так, будто собирались простоять до вечера. За моим плечом Крылов взял на мушку японского унтера у коновязи, наши из прикрытия целили кто куда успел, а Салов загородил собой Павла и Лю Шэна, расставив ноги и растопырив локти, как стрелочник перед пьяным на путях. Со всех сторон двора — с крыш, из-за телег, из дверей — на нас и на японцев глядели винтовки людей Купца. Под навесом скрипел граммофон: пластинку снять никто не догадался, из трубы бодро лезло что-то маршевое, с барабаном, как на открытии вокзала после капитального ремонта.

Купец не встал. Седые короткие усы у него даже не шевельнулись, когда он сказал одно слово. По двору щёлкнули затворы, сразу с десяток: половина стволов повернулась к японцам, половина к нам. Потом Купец взял чайник и налил две чашки, медленно, до краёв, так что серебряное кольцо на большом пальце звякнуло о фарфор. Одну чашку он поставил на край стола со стороны Мори, другую — с моей.

— Под его крышей гостя не трогают, — вполголоса сказал Павел. — Кто выстрелит первым, того он убьёт сам. Садитесь пить чай. Это он говорит обоим.

Мори не опустил револьвер, и я не опустил. Граммофон доиграл марш, зашипел и пошёл по кругу пустой бороздой, а Купец поднял свою чашку и стал ждать, глядя мимо нас обоих, на ворота, будто на дворе ничего особенного не происходило. Я сунул револьвер в кобуру — в плече отдалось от резкого движения — и сел. Чай был горький и обжигал.

Мори смотрел на меня ещё с полминуты, брови у него, короткие и густые, сошлись над переносицей в одну черту. Потом он гавкнул что-то своему толмачу, китайцу в европейском котелке, убрал револьвер и сел напротив, но до чашки не дотронулся.

Купец шевельнул пальцем. Двое его людей вывели из сарая троих и поставили на краю двора, у выхода, где из-за частокола тянуло сыростью оврага: племянника Лю, тонкого мальчишку с разбитой губой, наёмного работника Лю в рваной рубахе и Сучкова — светлые ресницы, широкие скулы, на скуле синяк, руки связаны спереди. Лю Шэн шагнул было к племяннику, человек Купца поднял винтовку на полвершка, и Лю остановился. Говорил Купец недолго и без нажима.

— Трое у него, — сказал Павел. — Японец приехал за ними с серебром. Русский пришёл без серебра, зато стреляет хорошо, его унтер это показал. Стрельба — это честь, а не цена. Кто даст больше, того и люди.

Аукцион, ну конечно. В той жизни я торговался за краны, за бригады, за лишние сутки окна на перегоне, но за людей торговаться мне не доводилось, а Купец, судя по лицу, делал это так же спокойно, как отпускал сено.

Мори бросил своему толмачу несколько слов, будто стучал костяшками по столу. Толмач переложил это на китайский длинно, с поклонами в голосе. Купец выслушал, Павел наклонился ко мне. На стол тем временем лёг кожаный мешочек, толмач выложил из него столбики монет в синей бумаге.

— Японец даёт это за троих. И ещё столько же, если русский офицер уйдёт отсюда без них.

Ставку японца я слушал через два языка, как через две стены. Слов, понятно, не разбирал, зато смысл доходил и сквозь стены. Сакаи нужен был Сучков. Помощник машиниста в плену — это моя машина на привязи, а я сам на коротком поводке, и поводок этот держал человек, который улыбался мне с фотографии.

— У тебя есть серебро? — спросил Купец через Павла.

— Нет.

Купец пожал плечами. Пожатие перевода не требовало.

Тут заговорил Лю Шэн — горячо, быстро, кланяясь Купцу, тыча пальцем то в себя, то в племянника, а голос у него поднимался и опадал, как у дьячка, который боится пропустить в длинной молитве слово. Павел сначала слушал молча, потом поправил рукав.

— Лю Шэн даёт за племянника мулов, подводы, сад и дом. И ещё всех своих родственников по жене, оптом. Говорит, это щедро: их у него много.

Кто-то из людей Купца прыснул в рукав. Купец не засмеялся, только угол рта под седыми усами дёрнулся. Павлу он сказал одно короткое слово.

— Родственников он не берёт, — сказал Павел. — Их надо кормить.

Лю Шэн поклонился и замолчал. Я думал. Однажды мы поднимали опрокинутый тепловоз на глухом перегоне, кран обещали к утру, а утром выяснилось, что крана нет. Тогда я пообещал соседней дистанции свою бригаду на их окно — бригаду, которой у меня тоже не было, она работала на другом конце участка, — и кран пришёл к обеду, а бригаду я им потом нашёл. Обязательство сначала, ресурс потом: в аварии иначе не сдвинешь ни одного человека. Только там я обещал казённое, а здесь ставил свою голову.

— Павел, — сказал я. — Переводи слово в слово. Японец кладёт серебро сейчас. Я положу японское серебро потом — не меньше того, что японец положит на этот стол последним. Не из своего кармана, а из японского. Возьму у них и принесу сюда.

Павел перевёл. Купец выслушал, не шевелясь, и ответил двумя словами.

— Он спрашивает: когда?

— Когда возьму.

— Он говорит: слово без серебра — ветер, а ветер он не продаёт и не покупает.

Толмач японца что-то быстро сказал Купцу, кивая на меня. Мори, не дожидаясь, вынул из-за пазухи второй мешочек и положил рядом с первым.

— Толмач говорит, русский торгует тем, чего у него нет, — сказал Павел. — Японец кладёт ещё столько же. Сейчас, на стол.

Купец кивнул своему человеку. Тот взял троих за плечи и переставил на шаг от выхода, к коновязи, где стояли японские лошади. Сучков оглянулся на меня через плечо, мальчишка споткнулся, работник подхватил его под локоть. Шаг был маленький, но я видел, куда он сделан.

— Тогда второе. — Я поставил чашку. — То, чего у японца нет и быть не может. Ты будешь брать у японцев. Не из их рук, а с бою. Как в девяносто четвёртом.