Павел, прежде чем переводить, поправил рукав.

— «Ты будешь брать» — это о Купце или о его людях?

— О Купце.

Павел перевёл медленно, по одному слову. Купец поставил чашку, повернул серебряное кольцо на пальце раз, другой, а потом перевёл глаза на Мори. Смотрел он долго и тяжело. Мори выдержал взгляд, но рука у него лежала на колене, поближе к кобуре. Купец сказал три короткие фразы.

— Трое — русскому, — сказал Павел. — За русским японское серебро, не меньше последней ставки японца, и он его принесёт. Месть за девяносто четвёртый Купец берёт в счёт процентов. Японец уезжает живым и первым, своё серебро он может забрать.

Человек Купца взял троих за плечи и переставил обратно, к самому выходу на овраг.

Толмач перевёл Мори. Мори встал так резко, что скамья под ним опрокинулась, и рявкнул что-то толмачу, а тот замешкался с переводом — и Мори хлестнул его перчаткой по лицу, наотмашь, не глядя. Толмач поклонился и перевёл. Купец ответил одним словом — даже без Павла было понятно, что таким словом разговор кончают. Мори сгрёб серебро обратно в мешочки, потом подошёл к моей чашке, взял её и медленно вылил чай мне под ноги, на утоптанную землю двора, а чашку поставил на стол вверх дном. Поклонился Купцу коротко, по-военному, и пошёл к коновязи.

Купец проводил его взглядом и что-то сказал. Павел помедлил.

— Под его крышей вы гости. За частоколом — уже нет. Это он говорит обоим.

Японцы уехали в широкие ворота, конные, а человек Купца перерезал верёвки на руках Сучкова, работника и мальчишки. Лю Шэн обнял племянника и что-то зашептал ему, держа за голову обеими руками, но мальчишка стоял деревянный и не плакал. Сучков растирал запястья и смотрел на меня так, будто ещё не решил, верить ли.

— Михаил Викторович… А Савелий как? Машина?

— Машина на месте. Савелий тоже. Ругается.

— Это хорошо, — сказал Сучков и вдруг улыбнулся. — Раз ругается, значит, живой.

Салов стоял у выхода к оврагу — солдат как солдат, только грязнее прочих: лицо в пыли, шея в разводах, рубаху хоть отжимай. Он полез за пазуху, вынул тряпицу и развернул, а там лежал кусок жёлтого мыла с обколотыми углами. Салов понюхал его и завернул обратно.

— Берегу, ваше благородие, — сказал он, заметив, что я смотрю. — Домой писать надо, а грязным домой не пишут. Там, в овраге, ручей есть. Дозволите — я мигом.

— На Каменном. В бочке. Тут не место.

— Слушаюсь, — сказал он и спрятал мыло.

Крылов подошёл ко мне вплотную.

— Японец конный. Мы пешком. С этими.

— Знаю. Пошли двоих вперёд, по левому краю. Остальные по дну, кучно.

— Есть.

Мы вышли за частокол на тропу к оврагу, и крыша Купца кончилась.

Овраг начинался сразу за частоколом — глубокий, с крутыми глинистыми стенками, поросшими кустарником, а наверху, по обоим краям, стоял гаолян, тень от него ложилась на дно. Между камнями бормотал ручей, тропа шла вдоль воды, петляла и ныряла под нависшие пласты глины. Место было хорошее, чтобы прикрыть отход, и ещё лучше, чтобы никого из него не выпустить: в той жизни я видел такие выемки на горных перегонах и всякий раз радовался, что по ним ходят поезда, а не люди.

Двое крыловских полезли по левому склону наверх, цепляясь за корни. Лезли медленно: глина осыпалась под сапогами, корни рвались. Остальные шли по дну кучей, потому что по-другому с этими тремя не выходило. Работник Лю спотыкался на каждом камне, племянник шёл, как во сне, глядя себе под ноги, а Сучков держался возле меня и всё оглядывался назад, на лагерь.

— Ваше благородие, — сказал Салов, поравнявшись со мной. — Вон он, ручей. Я бы мигом.

— Сказано: на Каменном.

— Так на Каменном бочка одна, а нас много, до ночи очереди не дождёшься. — Он вздохнул. — Тогда уж я первым. Раз начальство разрешило.

— Разрешило. Первым.

Японец уехал конным и первым. По уму надо было встать, подождать, пока крыловские выберутся на край и пройдут вперёд, а уж потом вести этих троих. Но стоять на дне оврага с полуживыми людьми, когда крыша Купца за спиной уже кончилась, а до своих ещё идти и идти, тоже было не по уму. Я выбрал идти.

Первый выстрел ударил с правого края, сверху. Пуля шлёпнула в глину у моей головы и сыпанула мне за ворот мокрыми комьями, а следом ударили второй и третий, уже залпом. Работник Лю вскрикнул и упал на четвереньки — не ранен, споткнулся. Оба наших, что лезли наверх, съехали по склону к ручью, обдирая руки, и залегли за камнями. Я выхватил револьвер — в плече полоснуло так, что потемнело в глазах.

— Ложись! К стене!

Стрелять было некуда. Японцы били сверху, из гаоляна, видно было только стебли да короткие вспышки. Левый склон, под которым мы шли, был открытый, его с правого края простреливали насквозь, а правый, откуда били, поднимался почти отвесно, и до него надо было ещё добежать через ручей.

— Ваше благородие. — Крылов лежал за валуном шагах в десяти впереди и говорил тихо, будто в церкви. — Под правую стену, пожалуйста. Там нависает. Сверху не видно.

— Сучков! Павел! Лю Шэн! Через ручей, под глину! По одному! Пошёл!

Крылов и наши из прикрытия ударили по краю оврага часто и зло, по тем стеблям, которые качались, — сверху ответили уже вразнобой. Сучков схватил работника за шиворот и поволок через ручей, вода брызгала ему до колен; Павел перебежал следом, пригибаясь и придерживая полу пиджака, а за ним Лю Шэн, оглядываясь на каждом шаге. Глина брызгала с откосов, как из-под колёс в распутицу.

Мальчишка остался на тропе. Он стоял посреди неё у самого ручья, задрав голову, белый, с разбитой губой, и не бежал, потому что не мог. Лю Шэн обернулся с того берега и закричал, но мальчишка не двинулся.

Салов увидел это раньше меня. Он выскочил из-за камня, в три прыжка достал мальчишку, сшиб его с ног за валун и упал сверху. Пуля ударила ему в спину под лопатку. Я видел, как дёрнулась на нём рубаха. Мальчишка выполз из-под него к камню, а Салов остался лежать лицом в ручей, и рука, которой он прижимал мальчишку к земле, так и осталась вытянутой.

С правого края по склону скатились двое японцев со штыками — хотели выковырять нас из-под стены, пока мы не опомнились, — а за ними на самом краю встал третий, широкий, без фуражки. Мори. Он кричал своим и махал широкой ладонью, гнал их вниз. Первый японец спрыгнул на дно в пяти шагах от меня, штык пошёл мне в живот. Я выстрелил дважды, почти в упор, японец сел на камни, выронил винтовку и так и остался сидеть. Второго, на склоне, свалил Крылов, и тот покатился вниз и затих у воды.

Мори вскинул револьвер и выстрелил в меня с края, пуля ушла в ручей. Я выстрелил в ответ и не попал. Мори не пригнулся: он стоял над оврагом, как на смотру, и кричал уже не своим, а мне. Слов я не понимал, понимал только, кому они.

— Крылов! Справа над изломом — двое!

— Вижу.

Двое крыловских, что съехали вниз, нашли себе место у излома и стали бить вверх по краю, наискось, туда, откуда у японцев был обзор на тропу. Наверху замолчали на одном месте, потом на другом, Мори крикнул ещё раз, коротко и зло, и пропал в гаоляне.

— Отходят, — сказал Крылов. — Поверху. К выходу.

Овраг петлял, а поле наверху было ровное: если японцы встанут у выхода раньше нас, из этой кишки нам до ночи не выйти. Бегом их не обогнать: у нас на руках убитый и трое еле живых. Значит, надо было, чтобы на выход они не вышли. Ближе к выходу стенки оврага понижались, левый склон там становился пологим, по нему можно было вылезти, а с левого края правый гребень у самого выхода лежал как на ладони — голый, без гаоляна.

— Вы двое! — Я ткнул в тех, что съехали к ручью. — Наверх по левому склону и вперёд по краю, к выходу. Увидите голый кусок правого гребня — ложитесь и держите его. Кто туда выйдет, бейте. Крылов, бери двоих, прикрой им подъём. Потом хвост твой.

— Есть.

Крылов со своими ударил по правому краю, чтобы там никто не поднял головы, а пара полезла по левому склону, цепляясь за корни, и пропала в гаоляне наверху.