— Бумага к утру будет, Михаил Викторович?

— Не знаю, Савелий.

— Тогда спать не лягу, — сказал он и убрался обратно в будку.

В аппаратной горела лампа. Вера была у аппарата, как и днём, а Борис Иванович дремал на стуле над книгой, опустив подбородок на перевязь, и вскидывался всякий раз, когда аппарат щёлкал, хотя щёлкал тот чужим станциям. За сенями, в комнате отдыха, тикали ходики: шли с тех пор, как он их завёл. Отправить первый состав на рассвете я мог и без приказа: Белов поехал бы по бумаге Бориса Ивановича, а Хайчэн принял бы раненых. Только такой отход был бы моим собственным, и следующую бумагу о Каменном писал бы уже Зубов.

Северный мост я видел только мельком, из вагона, когда ездил к саду Лю. Знал я про него то, что стояло на карте, и ещё слова людей Сакаи, которые Павел вынес из плена вместе с синяками: когда русские побегут, Каменный станет пробкой. Другой дороги на север, кроме этого моста, у Каменного не было. Вера, не оборачиваясь, придвинула ко мне по столу кружку чаю. Чай давно остыл, и я выпил его до дна.

В два часа ровно застучал аппарат. Вера писала, и рука у неё шла быстрее обычного.

— Принято в два часа, — сказала она. — «Каменному, поручику Ладыгину. Каменный разъезд оставить. Раненых и гражданских первым рейсом отправить на Хайчэн. Остаток команды и исправное имущество вывести вторым рейсом под прикрытием. Приём согласован. 12 июля». Подпись по форме. Знаки верные.

Борис Иванович проснулся и встал. Вера простучала запрос, и ответ пришёл не сразу.

— Отзыв на двенадцатое, — сказала она.

— Верный, — сказал Борис Иванович, сверившись со своим списком.

— Теперь Хайчэн. — Вера вызвала Хайчэн и долго ждала, держа пальцы над ключом. — Хайчэн на наш вызов: «Приём Каменного согласован, два рейса, ждём». Рука та же, что вечером.

Она написала поперёк бланка своим ровным почерком: «Отзыв дан. Приём подтверждён Хайчэном», поставила время, расписалась и подала бланк не Борису Ивановичу, а мне.

— Это распоряжение, Михаил Викторович.

Я расписался ниже: «Принял. Ладыгин». Белову я ничего пока не послал. Приказ разрешал уходить, но мост за изгибом от этого безопаснее не стал, и что на нём делается, на всём Каменном знал пока один Крылов, а Крылов был ещё там.

В половине третьего на крыльце затопали сапоги. Крылов вошёл мокрый по пояс от росы, с колючками на штанинах, и встал у порога, у самой лампы. Вера сняла руку с ключа.

— Ваше благородие, — тихо сказал Крылов. — Северный мост под зарядом.

— Сам видел?

— Сам. Под пролётом работали с фонарём. Вязали к балкам ящики. Провод от них спустили по восточному устою и повели ложбиной на сопку.

— Японцы?

— Японцы. Кончили к часу, фонарь погасили. У восточного устоя вырыли яму, в ней двое остались. На гребне трое, курят.

Борис Иванович снял очки и так и держал их в руке.

— Ещё.

— В седловине за сопкой кони. Китайцы, много, ружья у всех разные. Чьи — не видел. — Крылов помолчал. — Думаю, Купца.

— Сакаи там?

— Самого не видел. — Крылов переступил мокрыми сапогами. — Тренога на гребне стоит. Засветло ставили, как у Чёртова моста.

Крылов сдавал Марье Тимофеевне Жука по всей форме, словно пост. Стоял он у двери третьего вагона навытяжку, щенок сидел у него на сгибе локтя, а Марья Тимофеевна смотрела на обоих сверху, из вагона, с половником в руке, в переднике, завязанном сбоку. Она ждала, когда кончится церемония, а церемония кончаться не торопилась.

— Слушай приказ, — говорил Крылов Жуку. — С этой минуты ты, рядовой необученный, следуешь в тыл и поступаешь в полное распоряжение Марьи Тимофеевны. В вагоне не лаять. Раненым под ноги не лезть, кашу без команды не просить, чужие сапоги не грызть, даже если очень хочется. Под огнём лежать, где положат, а не где интереснее. По прибытии явишься ко мне и доложишь по форме, как доехал. Всё понял?

Жук понял одно: что его сейчас отдадут, и полез Крылову за ворот.

— Давай сюда своего рядового, служивый, — сказала Марья Тимофеевна и перегнулась из двери. — Устав ему потом дочитаешь, а у меня каша стынет.

Она забрала щенка, сунула под мышку и ушла вглубь вагона, ругая его громко и ласково. Крылов ещё постоял у двери, будто ждал ответа по команде, потом поправил ремень и пошёл к своим.

Светало. Двенадцатое июля. Каменный в этот рассвет походил на вокзал, с которого уходит последний поезд, только без буфета и носильщиков. Первый состав стоял, как его поставили с вечера: на защитной платформе шпалы и мешки с песком, машина Белова под парами. Без малого в трёх верстах к северу стоял мост, на котором Крылов нашёл ночью заряды с проводами на сопку, к японцам. Уйти состав мог только по одной ракете, а пускать её было пока не с чего.

Перекличку я устраивать не стал. Кто здесь, видно и так, а кого нет, того перекличка не родит, только время съест. Я пошёл вдоль состава от машины к хвосту и заглядывал в каждую дверь. В двух передних вагонах лежали раненые. Овчинников ходил между носилками и велел ставить последние так, чтобы с ящика посередине дотянуться до каждого, не вставая. В третьем Марья Тимофеевна устраивала Жука между кастрюлей и мешком с хлебом, а на грузовом месте у торцевой стенки лежал велосипед Белова, обвязанный мешковиной так, будто его везли не на север, а на выставку. В хвостовом на скамьях сидели гражданские с узлами на коленях. У каждой двери сидел солдат с винтовкой, на тормозной площадке каждого крытого — путеец, а Петров шёл за мной следом и, проходя, трогал рукой каждое тормозное колесо.

Белов ждал меня у будки. Рука у него была в бинтах от запястья до локтя, повязка уходила под рубаху на плечо. На подножку он поднимался, держась за поручень другой рукой, а Сучков стоял сзади и делал вид, что не страхует. Подсадив его, Сучков ушёл вперёд, на защитную платформу: её тормоз в этом рейсе был его. В будке Гусев натягивал свои сухие рукавицы.

— Ракету увижу — свистну и пойду, — первым сказал Белов. — Не увижу — не пойду, Михаил Викторович, хоть вы мне приказ на гербовой бумаге пишите. Она у меня сегодня людьми гружёная, а не рельсами. Её на мосту ни поддать, ни осадить по-быстрому: дёрну — у Овчинникова носилки поедут, а осаживать под пулями мне с ней некуда, позади четыре вагона и разъезд. Мне знать надо до изгиба, а не когда я уже на пролёте стою и думаю.

— Одна ракета. Свистнешь — значит, понял. Других сигналов не будет.

— Одна, — повторил Белов и посмотрел вдоль состава к хвосту. — А велосипед где?

— В третьем. На грузовом месте.

— На каком боку?

Этого я не знал. Белов прочёл ответ у меня на лице, слез с подножки и сам пошёл к третьему вагону, придерживая перевязанную руку здоровой.

— Марья Тимофеевна! Её цепью кверху надо класть, слышите? Цепью кверху, а не как сейчас. Звёздочка у неё одна, другой до самого Харбина не найдёшь, а если на цепь мешок поставить, она соскочит, и спица под мешком пойдёт винтом, а спицу выпрямлять — это вам не рельс выправить, тут рука нужна, которой у меня теперь нет. И сверху на неё не садиться. И Жука к ней не пускать, он седло грызёт, я видел.

— Старый, — сказала Марья Тимофеевна из двери, — у меня собака, каша и полвагона народу. Твою машину на двух колёсах никто не тронет. Иди к своей, пока она без тебя не уехала.

Белов постоял, посмотрел на мешковину, потом на меня и пошёл к своей.

У хвостового вагона меня ждали Лю Шэн и Павел. Лю поклонился и заговорил — долго, прижимая к груди широкие ладони, и посреди речи показал рукой на север, потом на племянника, потом на небо, а под конец на меня. Мальчишка сидел у самой двери на узле и смотрел на восточные сопки. Павел дослушал, глядя в землю, и поправил рукав.

— Господин Лю благодарит за семью. Его родные уже у северного жилья и ждут. — Павел помолчал. — И просит, чтобы племянник ехал не у двери.

Стенки у крытых вагонов были дощатые. Пулю с сопки такая стенка держала не лучше, чем бельё на верёвке, а этого мальчишку у меня однажды уже закрыли собой.