— Переведи всем в вагоне, — сказал я. — До изгиба сидите, как сидите. Перед мостом все на пол, вдоль западной стенки, восточную дверь закрыть. Встанете, когда скажет солдат.

Павел перевёл. Лю повторил то же ещё раз, громче и длиннее, для тех, кто не расслышал, и мальчишку пересадили с узла на пол у западной стенки. Солдат у двери на всякий случай повторил всё по-русски и показал рукой на пол.

Павел спрыгнул на землю и отряхнул колени.

— Михаил Викторович, я остаюсь при последних, — сказал он. — При последних — это при вас или при Борисе Ивановиче? Вы уходите к мосту.

— Пока я у моста — при Борисе Ивановиче. Вернусь — при мне.

— При Борисе Ивановиче, — повторил Павел так, будто записал.

Вера Николаевна стояла у первого вагона за тендером и в вагон не садилась. Место это я выбрал ей сам: на остановках бумаги понесут в будку, и тот, кто их проверяет, должен оказаться у будки раньше бумаги. Сумка её стояла на подножке. Сама она была одета по-дорожному, волосы убраны высоко и туго, как перед сменой. Смотрела она не на меня, а на станционный дом, где в окне аппаратной ещё горела лампа.

— Ваше место в этом вагоне, Вера Николаевна.

— Моё место у аппарата, Михаил Викторович. — Сказано это было так, что путеец на тормозной площадке над нами перестал возиться с винтом. — Борис Иванович работает одной рукой. Связь разъезда держится на двух людях. Вы увозите одного из них вместе с ранеными и кухней.

— Связь разъезда продержится до вечера. Может, меньше. Провод перережут в любом месте между нами и Хайчэном, и тогда вы здесь будете уже не телеграфист. Вы будете ещё один человек, которого мне надо вывезти вторым рейсом.

— Значит, вывезете вторым.

— Второй рейс ещё надо заработать.

Она повернулась ко мне.

— Тогда скажите прямо, что не хотите держать женщину под огнём. Это я хотя бы пойму. Не соглашусь, но пойму.

— Под огнём вы мне держали аппарат, когда горел двор, и держали лучше половины моих солдат. — Путеец наверху на всякий случай отвернулся к своему колесу. — Дело не в этом. Данилов у Сакаи. Старый порядок он знает, ваши ленты читал, станции до Хайчэна знает не хуже вас. У поезда будут остановки. На любой станции кто-нибудь подаст Белову бумагу: встать, ждать, вернуться, отдать машину. Кто её проверит? Овчинников? Марья Тимофеевна?

— Новый ответ знает Борис Иванович.

— Борис Иванович остаётся здесь, на этом конце. Мне нужен человек, который знает ответ, на том конце: там, где поезд будет стоять, и там, где Белова будут отпускать обратно за нами. Отпустят его по бумаге Данилова — мы машину не дождёмся. Или дождёмся не её.

Вера помолчала.

— Вы это сейчас придумали, — сказала она. — Чтобы я села в вагон.

— Я назначил вас в первый рейс вчера вечером. Вы не возразили.

— Я и не согласилась. — Она посмотрела на станционный дом, потом опять на меня. — А вы?

— Я с последними.

— Почему вы? Есть Фомин. Есть Борис Иванович. Начальник команды может встретить второй рейс на севере, так даже правильнее.

В девятнадцать лет, рядовым, я работал на аварийном месте после схода цистерн, и оттуда нас вывозили тремя машинами. Первой ушли обожжённые и повар, второй — половина роты, а ротный остался с последним взводом у насыпи и сел в последнюю машину, когда в ней уже ехали стоя. Уедь он первым, мы бы до вечера стояли на насыпи и смотрели на дорогу, а так до вечера работали и не заметили, как за нами пришли. Без малого тридцать лет после того я уезжал с аварийных мест последним и другого порядка не знал.

— Первыми уезжают те, кто не может стрелять, — сказал я. — Последним уезжает тот, кто решал, кому ехать первым. Людей делил я, Вера Николаевна, и отвечать за то, как поделил, буду я. Не вы и не Борис Иванович.

— А машину вы когда дождётесь?

— Не знаю. Белову туда два часа, там выгрузка, вода, дрова и обратно. Сколько выйдет между — не скажу. Врать вам не стану.

— Это я заметила, — сказала она. — С некоторых пор.

— Тогда и это скажу прямо. Садитесь в вагон, Вера Николаевна. Это приказ.

Она сняла сумку с подножки, поставила её в вагон, на пол у двери, и выпрямилась.

— Хорошо. Я поеду, потому что это работа, а не потому, что вы приказали, — очень вежливо сказала она. — И если на какой-нибудь станции мне подадут бумагу от вашего имени, я её тоже проверю.

— Проверяйте.

Мимо шла Марья Тимофеевна с чайником и раздавала чай в каждую дверь, не спрашивая, кто хочет. Вере она сунула кружку молча. Вера подержала кружку в руках, отдала её мне и полезла в вагон, не оглядываясь. Чай был горячий и такой сладкий, что ложка бы стояла. Я выпил его в три глотка и вернул кружку Марье Тимофеевне пустой.

У будки Борис Иванович отдавал Белову разрешения. Бумаги он подал две, сложенные вчетверо, двумя пальцами здоровой руки: другая висела на перевязи. Потом он подождал, пока Белов спрячет обе во внутренний карман и застегнёт пуговицу.

— До промежуточного разъезда перегон за вами, Савелий, туда и обратно, другого движения на нём не будет. Дальше на север — по допуску с разъезда, там спросите. Вторая бумага — на возврат, подлинник ваш, а станционный экземпляр будет лежать у меня на столе, на своём месте. — Он поправил очки. — Однако пойдёте только по сигналу поручика. Это у меня тоже записано.

Потом он повернулся ко мне и вынул из кармана кусачки.

— Вы ночью просили инструмент, поручик. Линейные. Числятся за разъездом.

Он раскрыл книжку, прижав её перевязанной рукой к груди, и подал мне карандаш. Я расписался, приложив книжку к стенке тендера.

— Вернёте — вычеркну, — сказал Борис Иванович.

Крылов со своими четырьмя ждал у водокачки. Перед выходом он присел на штабель старых шпал, посидел, сколько положено, глядя себе в колени, а четверо стояли вокруг и ждали, никто его не торопил. Потом он встал.

— Пошли.

Винтовку я взял у Фомина из резерва, а наган убрал в кобуру и застегнул клапан. Фомин уже разводил своих вдоль рампы и к станционному дому:

— Ты — к углу! Ты — за мешки! Головы не высовывать!

Мы вышли за северную горловину и спустились с насыпи на западную сторону, в траву. Сзади у рампы дышала машина Белова, ровно и тяжело, как дышала у него всегда перед подъёмом, а потом её стало не слышно за складкой.

Западная тропа шла ниже насыпи, по складкам. Насыпь справа закрывала нас от сопок, а складки — от всего остального. Трава стояла по пояс, мокрая от росы; скоро я вымок до ремня, а потом перестал это замечать. Крылов шёл первым и не оглядывался. Где складка мелела, он приседал и ждал, пока мы подтянемся, а потом опять шёл, быстро и без звука. Солнце поднималось на востоке, за насыпью, и стоило высунуть голову над травой, било прямо в глаза. Японцам на сопке оно светило в спину.

Шли почти час. Потом Крылов лёг и показал рукой: дальше ползком.

От последней складки до моста оставалось шагов сто с небольшим голой земли — пологий откос и сухое дно ложбины в трещинах. Мост был маленький, в один пролёт на двух каменных устоях; снизу, из травы, он казался ещё меньше, чем был. За ним поднималась сопка, пологая, в камнях и кустах, с голым гребнем, над которым висело солнце. Я вынул бинокль, который остался мне от Мори под Чёртовым мостом, и лёг рядом с Крыловым.

Под пролётом, у восточного устоя, была вырыта яма, над ней торчали две фуражки. Из-под балок по камню того же устоя спускалось что-то тёмное и тонкое и уходило по дну ложбины на восток, к кустам у подножия сопки. На гребне против солнца ничего нельзя было разглядеть, кроме того, что там кто-то есть.

— Двое в яме, — тихо сказал Крылов. — Наверху ночью курили трое. Сейчас не курят.

Сопку брать было нечем. Шестеро снизу против гребня, на который надо лезть в гору, против солнца и по камням, — такое в той жизни называлось у нас «героически, но без допуска». После такого героизма я писал объяснительные за живых и рапорты за мёртвых. Сопка нам и не была нужна. Нам нужен был провод, а он лежал внизу, в ложбине, и сторожили его двое.