Адъютант подержал конверт, будто взвешивал, и сунул его за обшлаг, к генеральскому листку.

— Генерал спросит, кто взял на себя.

— Я. Борис Иванович, книгу.

Борис Иванович, оказывается, уже стоял за моей спиной с книгой распоряжений, прижимая её к груди перевязанной рукой. Он раскрыл её на крышке ящика у рампы и подал мне перо. Я написал: «Отправку рабочего поезда на юг по приказу генерала от 11 июля задержал до проверки перегона. Ответственность несу. Поручик Ладыгин». Корнеев взял у меня перо и расписался ниже, не перечитывая, а Борис Иванович поставил время. Адъютант переписал всё к себе в книжку, козырнул Корнееву и пошёл к лошадям. Уже в седле он обернулся, посмотрел на раненых у рампы так, будто только теперь их разглядел, и тронул лошадь шагом к восточной дороге.

— Спасибо, господин ротмистр.

— Не за что, поручик. — Зубов завязывал тесёмки. — Я берёг не вас.

Он уехал следом за адъютантом. Стрелочник у южной горловины переложил флаг из-под одной руки под другую и сел на бровку.

— Так что, Михаил Викторович? — спросил сверху Белов. — Стоим?

— Стоим, Савелий.

— Вот теперь ясно. — Он повернулся в будку. — Яша, слышал? Стоим. Огонь держи малый, дрова нам ещё пригодятся.

Петров у рампы уже собирал своих с ломами и ключами, чтобы идти на юг по шпалам, как я обещал адъютанту.

— Фёдор, отставить. Перегон смотреть не пойдёте. Твои люди нужны здесь: носилки, настил в вагоны, раненых грузить. — Я повернулся к Борису Ивановичу, который ещё не закрыл книгу. — Борис Иванович, запись поправьте. Не «до проверки перегона». Машину держу своим решением, для вывоза раненых и людей Каменного. Ответственность та же.

Борис Иванович молча обмакнул перо и дописал под моей строкой, а я расписался второй раз. Корнеев стоял рядом и слышал всё до слова; возражать он не стал.

Лю Шэна я нашёл за рампой, у его подвод. Племянник сидел на передке, а Лю стоял рядом и держал руку у него на плече: с того дня, как мальчишку вывели со двора Купца, дальше вытянутой руки Лю его от себя не отпускал. Павел пришёл от станционного дома, запахивая на ходу пиджак, и синяки у него на лице за неделю из синих стали жёлтыми.

— Переведи, Павел. Семью из сада надо увести.

Лю выслушал, поклонился и заговорил долго, с поклоном на каждой запятой. Он загибал пальцы широкой руки, потом показывал этой рукой то на север, то на рампу, то на наши вагоны, и раз или два улыбнулся, а улыбался он всегда перед цифрой. Павел дослушал и поправил рукав.

— Господин Лю благодарит. Он просит взять в наш поезд сестру и всех, кто при ней в саду. Их привезут сюда на подводе к вечеру.

— Сюда не везти. Каменный сейчас худшее место на всей линии, а сад от северного приёма ближе, чем от нас. Пусть идут к приёму, жильё им там дадут. Лю Шэн с племянником поедет к ним первым поездом.

Павел перевёл. Лю помолчал, глядя на мальчишку, потом снова коротко заговорил и в конце поклонился так, как кланялся всегда, когда предлагал свою цену.

— Сестра без его слова из сада не уйдёт, — сказал Павел. — Он пошлёт с попутным возчика. Возчику нужна ваша бумага, иначе его с поезда снимут. — Павел подождал, пока Лю договорит последнюю фразу. — И он спрашивает, кто будет поливать сад.

— Пусть польют перед уходом. Как следует.

Павел перевёл, и Лю посмотрел на меня так, будто я сказал что-то очень разумное и немного смешное. Бумагу я написал тут же, на крышке ящика: предъявитель, возчик подрядчика дороги Лю, следует к северному приёму по делу команды. Вера вызвала Хайчэн, северный приём, и приём ответил, что семью подрядчика примет и разместит в жилье при станции. Возчик, смуглый, с ладонями как совки, уехал с первым попутным после полудня и держал мою бумагу за пазухой обеими руками.

Четыре крытых привёз под вечер воинский, шедший на юг, и оставил на приёмном вдоль рампы. Вагоны были пустые, гулкие, с прелой соломой по углам, и Осипов, подпоясанный обрывком верёвки, выметал их пучком гаоляна, а Петров шёл следом и пробовал ручные тормоза. Делили людей и груз на рампе, на ящике, как на столе: Борис Иванович писал, Петров говорил. Писал Борис Иванович левой, непривычной рукой, и буквы выходили у него круглые и старательные, как у гимназиста.

— Груз как стоит, так и пойдёт, — говорил Петров. — Что на колёсах, то вторым, с кухней. Перекладывать — только портить. Погорельцев моих к ломам, в крытый. На тормоза крытых дам своих, по человеку на вагон, а остальные со мной.

Корнеев стоял рядом, курил и смотрел, как растут в книге два столбика. Перед закатом он бросил окурок под рампу и натянул перчатки.

— Если к утру приказа не будет, поручик, — сказал он, — всё это ваша самодеятельность. Будет приказ — моя предусмотрительность.

Он сел в седло и уехал, ни разу не обернувшись.

На закате Вера вызвала Хайчэн ещё раз, и Хайчэн ответил на вызов. Лю Шэн ждал в аппаратной у двери, племянник стоял рядом с ним.

— «Семья подрядчика Лю прибыла, размещена в жилье при приёме, — прочла Вера с ленты. — Возчик просит передать: сад полит на три дня вперёд». — Она подняла голову. — Ответ на наш вызов. Руку я знаю.

Павел перевёл. Лю выслушал, сел на лавку у стены и сидел, положив широкие ладони на колени, а мальчишка стоял возле него и смотрел на аппарат.

— Первым поездом, — сказал я, и Борис Иванович обмакнул перо, — раненые с Овчинниковым. Лю Шэн с племянником и его работники. Марья Тимофеевна с Жуком. Вера Николаевна.

Вера не обернулась от аппарата.

— Вас записать, Вера Николаевна? — спросил Борис Иванович.

— Запишите, что так сказал поручик, Борис Иванович.

Борис Иванович подумал, поправил очки и что-то записал. Что именно, я не разглядел.

— Павел остаётся с последними.

Павел наклонил голову, будто ему назвали обычную плату за день. Лю что-то сказал ему с лавки, коротко и недовольно, и Павел так же коротко ответил.

— Что он?

— Господин Лю говорит, что я нужен ему на севере, при подводах, — сказал Павел. — Я ответил, что подводы на севере он найдёт и без меня. А здесь без меня никто никому не переведёт.

— А последний поезд кто отправит? — Борис Иванович отложил перо. — Разъезд закрывает начальник разъезда, поручик. Последнюю бумагу пишу я и уезжаю после неё. Так в инструкции, и писал её не я.

— Значит, вы с последними.

— Значит, так. — Он подул на строку и закрыл книгу.

Марья Тимофеевна оттирала котёл у кухонного вагона, засучив рукава выше локтей. Крылов сидел на ступеньке вагона, и Жук спал у него на коленях, свесив лапу.

— Марья Тимофеевна, просьба у меня.

— Говорите, голубчик, сделаю. — Она не разогнулась от котла.

— Поедете первым. С Жуком.

Она разогнулась.

— Это куда же?

— На север, к Хайчэну. Кухня пойдёт вторым, с нами.

— Вагон без меня? — Она посмотрела на кухонный вагон, обгорелый снаружи ещё с тридцатого июня, так, будто я предложил ей бросить его посреди перегона.

— Без вас.

Слово она уже дала, и мы оба это знали. Марья Тимофеевна вытерла руки о передник, завязанный сбоку, и спросила о том, о чём спрашивала всегда.

— А вы когда, голубчик?

— Вторым.

— Вторым — это когда?

— Когда Белов вернётся.

— Тогда котёл оставлю полный. — Она опять нагнулась над котлом. — А Петрову скажу, чтобы мешал со дна. Он у вас всё сверху мешает, как начальство.

Крылов ничего не сказал. Он переложил Жука на ступеньку повыше, к самой двери вагона, и встал.

— Антон. Северный мост. Сходи до движения, посмотри, кто там и что там. Не трогать, не стрелять. Доклад мне, лично.

— Есть. — Он поправил ремень. — Одного возьму.

Ушёл он в сумерках, с молодым, западной стороной насыпи, и через минуту их уже не было видно в траве.

К полуночи всё, что можно было сделать без приказа, было сделано. Первый состав стоял на приёмном вдоль рампы, головой на север: защитная платформа, машина и четыре крытых с соломой и местами под носилки. Рабочие вагоны с кухней Петров оставил на главном, сцепленными, на ручных тормозах. Раненых в вагоны не грузили: Овчинников сказал, что в стоячем вагоне им хуже, чем у рампы на воздухе, и сам сидел среди них на ящике, уронив голову на грудь. Белов, сцепившись с крытыми, высунулся из будки, когда я проходил мимо.