Вера передала. Пока ждали ответа, вошёл Зубов с платком, увязанным в узелок, и сел за второй стол, за которым прежде сидел Данилов. Вера, не оборачиваясь, достала из ящика на подоконнике обе вчерашние ленты и протянула ему через плечо. Бланк с её надписью Зубов вынул из-под чугунного пресс-папье сам, сперва взглядом спросив Бориса Ивановича, а Борис Иванович, тоже взглядом, разрешил.

Ответ пришёл через полчаса. Вера писала, не поднимая головы:

— «Каменному, поручику Ладыгину. Подготовку к отходу не разрешаю. Запас участка держать для работ на южном направлении. Напоминаю о выговоре от 5 июля. 11 июля». Подпись по форме. — Она простучала короткий запрос и подождала. — Отзыв на одиннадцатое. Верный.

Борис Иванович сверил слово со своим списком и наклонил голову. Бумага была настоящая, и впервые за эту неделю я об этом пожалел.

Корнеев снял фуражку и смахнул с козырька пыль, которой там после дороги хватало.

— Второго выговора не будет, поручик Ладыгин. Будет суд. От отстранения я вас в штабе отговорил, а от суда отговаривать не возьмусь. Не из вредности: не сумею.

Зубов за даниловским столом что-то записал и оставил перо в чернильнице, будто знал, что оно ему ещё понадобится.

— Борис Иванович, — сказал я. — Запросите у дороги четыре крытых к вечеру. Под раненых.

— Под раненых дорога даст, — медленно сказал Борис Иванович. — Это дело её, не штабное. — Он поправил очки. — Однако в книгу я запишу так, как вы сказали: под раненых.

— Вы меня слышали, поручик? — спросил Корнеев.

— Слышал, господин капитан. Грузить раненых мне никто не запрещал. — Я подошёл к окну. Против рампы на главном стояла база, гружёная с верхом, и над трубой машины дрожал горячий воздух. — Если ночь вроде вчерашней повторится и жечь на этот раз будут вагоны, раненых у рампы вывезти будет не на чем. Запас достанется тем, кто его вчера поджигал, а команда пойдёт через сопки пешком, если дойдёт. Это я и написал. Без слова «отход» это в телеграмму не помещается.

Корнеев надел фуражку.

— Вы единственный мой офицер, поручик, который пишет штабу так, будто штаб у него в подчинении. Когда-нибудь вам это зачтут. Не знаю только, в какую сторону.

Дверь распахнулась без стука. На пороге стоял солдат караула и дышал так, будто бежал от самой горловины.

— Ваше благородие! У базы офицер от генерала! Велит Белову трогаться на юг, а Белов не трогается!

Я вышел первым. Корнеев пошёл следом, а Зубов сложил ленты в папку, завязал тесёмки и тоже поднялся.

Офицер стоял у будки, задрав голову к Белову: молодой, тонкий, с рыжеватыми усиками и стеком под мышкой, фуражка сбита на затылок от жары. Лошадей его держал у рампы ординарец, и бока у лошадей ходили ходуном. Белов висел на подножке, держась здоровой рукой за поручень, а перевязанную прижимал к груди, и бинт на ней к полудню был уже в саже. У южной горловины стрелочник Бориса Ивановича держал под мышкой свёрнутый флаг и смотрел на нас.

— Поручик Ладыгин? — Он пошёл мне навстречу, на ходу вынимая из-за обшлага листок. — Адъютант генерала, с приказом. Рабочий поезд Каменного со всем путевым запасом немедленно отправить в Дашичао. Станционные пути там разбиты огнём, а войскам нужен ход. Ваш машинист отказывается трогаться.

— Я не отказываюсь, — сказал сверху Белов. — Я бумагу жду.

Листок был вырван из полевой книжки и исписан карандашом, внизу стояли подпись с росчерком на пол-листа и сегодняшнее число.

— Этого я знаю по штабу, — вполголоса сказал у меня за плечом Корнеев. — Бумага его.

— Машинист прав, — сказал я. — Поезд со станции отправляет начальник разъезда, по бумаге. А бумаги не будет, пока не проверен перегон.

— Что значит не проверен? Вчера по нему прошли снаряды.

— Вчера днём. А ночью японцы были у нас во дворе с бидонами. — Я показал на пепелище, над которым ещё курилось. — На этом перегоне они уже разбирали путь, в двух местах сразу. С ночи по нему не прошёл никто. Вчера в полдень мне пришло распоряжение по проводу: эту самую машину с этими самыми платформами — в Дашичао, платформы разгрузить. Подложное.

— Вы хотите сказать, что приказ генерала подложный?

— Ваш настоящий. Вчерашний был подложный. Просили в них одного и того же.

Адъютант переложил стек под другую руку.

— Ваши станционные дела, поручик, меня не касаются. Генерал ждёт поезд к полудню.

— Петров со своими пройдёт перегон пешком до Чёртова моста. К вечеру будет ясно.

Однажды в той жизни мне прислали из управления схему пропуска поездов в объезд крушения, красивую, в три краски, с минутами на каждом раздельном пункте. Старый машинист, который возил по этому участку щебень, когда я ещё ходил в школу, посмотрел на неё и сказал, что по картинке не поедет, пусть ему сперва покажут путь. Мы прошли с ним весь объезд пешком и почти в самом конце нашли лопнувшую накладку, которой на схеме, понятно, не было. Схему я потом повесил у себя в кабинете под стеклом, а машинист до самой пенсии здоровался со мной первым.

— К вечеру, — повторил адъютант. — У Дашичао дерётся армия, поручик.

— Поэтому и не пошлю туда единственную на участке машину по пути, которого с ночи никто не видел.

Он посмотрел на базу, на кухонный вагон в хвосте, на раненых, которые сидели и лежали у рампы под брезентом в тени, и снова на меня.

— Вы просто не хотите отдавать машину.

— Не хочу. — Я вернул ему листок. — Машина на участке одна. Уйдёт она на юг — на Каменном останутся раненые, которых не взял ни один попутный, рабочие, кухня, команда и весь запас участка. Попутные идут набитые, санитарного вчера не было весь день. Одним поездом всех отсюда не увезти, а за остальными второй раз прийти будет некому.

— Машину вернут к вечеру.

— Кто её отпустит из Дашичао? Вы?

Адъютант помолчал.

— Это решит генерал.

— Вот, — сказал я.

— Под Дашичао тоже раненые.

— Дашичао — станция, через неё идёт вся дорога. А своя машина у Каменного одна, вот эта.

Я кивнул на машину, и Белов на подножке выпрямился, будто кивнули на него. Адъютант вынул записную книжку и раскрыл её.

— Хорошо. Я доложу генералу, что поручик Ладыгин отказался исполнить приказ и готовит отход, когда армия стоит. Сдайте оружие, поручик. Вы поедете со мной.

Фамилию мою за два дня записывали уже во вторую книжку. Если так пойдёт и дальше, в штабе её скоро будут знать лучше, чем Каменный, которого на штабной карте нет.

— Яков, вы бы отошли от регулятора, — тихо сказал в будку Белов.

Корнеев шагнул вперёд.

— Поручик Ладыгин подчинён мне. — Говорил он негромко, но у рампы его слышали все, кто хотел. — Задержку отправки до проверки пути подтверждаю я. Запишите и мою фамилию: Корнеев, капитан. Генералу так будет удобнее: хоть одна фамилия ему знакомая.

— Вы понимаете, что берёте на себя?

— Понимаю. Привычка у меня такая. Дурная.

— Тогда о вас обоих будет доложено. — Адъютант захлопнул книжку. — А поручика я всё равно забираю. Приказ генерала не исполнен у меня на глазах.

— Позвольте, господа. — Зубов подошёл, развязывая тесёмки папки, и вынул бланк. — Я человек посторонний, в движении поездов ничего не смыслю и ничего здесь не решаю. Я только читаю чужие бумаги. Вот, извольте, вчерашняя.

Он подал бланк адъютанту двумя пальцами.

— Знаки верные, все до одного, подпись по форме. Машину Каменного с рабочими платформами — в Дашичао, платформы освободить на месте. На два запроса отзыва нет, телеграфистка так и надписала, видите: «К исполнению не принято». А ночью тот, кто это посылал, пришёл к складу с керосином посмотреть, исполнили или нет. — Зубов подождал, пока адъютант дочитает. — Если сегодня поручика увести под арест, а машину отправить на юг, вчерашняя бумага всё-таки дойдёт. На сутки позже, зато с вашей подписью.

Стек у адъютанта под мышкой опустился.

— Поручик у меня под надзором, — тем же мягким голосом продолжал Зубов. — Посадить его, если понадобится, я сумею сам, оснований у меня на это больше, чем у вас. Но сейчас он нужен мне здесь, при его машине и на виду. Под арестом к нему никто не придёт. — Он уже писал что-то на крышке папки, на отдельном листке, потом вложил листок с бланком в конверт и подал адъютанту. — Бланк передайте генералу, с моей запиской. Ленты к нему останутся у меня.