— Слышали? — Я обернулся к своим. — Без слова хозяина — никто.

Двор за частоколом был большой, утоптанный до звона. Справа стоял длинный глинобитный дом с резными столбами у крыльца, слева сараи и коновязь, а посреди двора — телеги, и на одной из них сидел молодой парень с русской гармонью. Гармонь была наша, с медными уголками; откуда она здесь, лучше было не спрашивать. Парень тянул на ней одну песню, сбиваясь всякий раз на одном месте. Людей во дворе было много больше, чем нас, и без оружия не было ни одного. Под гостевым навесом, на столике у дальнего столба, стоял граммофон с раструбом, расписанным цветами, и молчал. В дальнем конце двора, у западного частокола, торчал столб с доской, издырявленной так, что на ней живого места не было, а рядом, в частоколе, темнела узкая калитка, из-за которой тянуло сыростью.

Купец сидел под тем же навесом на низкой скамье и не встал. Был он грузный, в шёлковой куртке, седина в коротких усах, а на большом пальце правой руки — широкое серебряное кольцо. Он показал нам на скамью сбоку от низкого стола и сам налил чаю — сначала мне, потом Лю Шэну, потом Павлу, а себе последнему. Крылов с моими встал у края навеса.

Пока он наливал, двое его людей провели через двор человека со связанными за спиной руками. Человек был молодой, босой, одна щека у него распухла, шёл он сам и не упирался. Перед навесом его поставили на колени. Купец, не выпуская чайника, сказал несколько слов, и гармонист на телеге оборвал песню.

Павел помедлил.

— Он взял у деревни мешок проса. Деревня платит хозяину, чтобы у неё не брали. Значит, он взял у хозяина.

Человека подняли и отвели к западному частоколу, к калитке, и один из двоих выстрелил ему в затылок. Человек ткнулся лицом в пыль. Его взяли за ноги и выволокли за калитку, а гармонист подождал немного и заиграл с начала ту же песню. Купец долил мне чаю, хотя я ещё не отпил. Лю Шэн смотрел в свою чашку: его деревня тоже платила. Я выпил свой чай до дна и поставил чашку на стол.

— Павел. Скажи ему: я пришёл за своими людьми. Помощник машиниста, мальчишка Лю Шэна и работник. На воротах у меня он написал, что назовёт цену тому, кто придёт. Я пришёл.

Павел перевёл. Купец выслушал, повернул кольцо на пальце и ответил коротко.

— Цену он назвал. Японцу. Японец заплатил половину, сегодня привезёт вторую. За половину хозяин дал ему слово: пока японец не приехал, трое — его.

— А бумага на воротах зачем?

Купец ответил одной фразой.

— Чтобы вы пришли, — сказал Павел. — Вы пришли. Серебро принесли?

— Нет.

Купец налил себе ещё чаю.

— Скажи ему: помощник машиниста служит на русской дороге, и кто его держит, тот воюет с русской армией.

Павел перевёл целиком, я слышал по длине. Купец ответил, не поднимая глаз от чашки.

— Он говорит: русская армия ему ничего не платила.

Лю Шэн заговорил — с поклонами, быстро, показывая то на себя, то на сараи у коновязи. Купец послушал его и сказал два слова.

— Смотреть можно даром, — сказал Павел.

Человек Купца отодвинул засов на крайнем сарае и распахнул дверь. В полутьме на соломе сидели трое, руки у всех были связаны спереди. Мальчишка поднял голову на свет. Лю Шэн сказал то самое короткое слово, которым звал его ночью у подвод, но мальчишка не ответил, только смотрел. Сучков заслонился от света связанными руками, разглядел меня и руки опустил. Дверь закрыли, засов задвинули.

Однажды на крушении нам не хватило своего крана, а ближайший был частный, у хозяина карьера. Хозяин выслушал, кто я такой, посмотрел на мою подпись под заявкой, налил мне чаю и сказал, что кран занят на щебне до пятницы. Звание было моё, а кран его. Кран я получил в тот же вечер, когда понял, чего хозяину не хватает: ему нужен был тупик под погрузку, и тупик я выбил ему у дистанции за час. Чина моего Купцу было не нужно, серебра ему хватало, а вот стрелок у него стрелял весь час, пока мы ждали у ворот.

— Павел. Скажи ему: у ворот я слышал его стрелка. Говорят, лучший в сопках. Мой унтер стреляет лучше.

Павел перевёл. Купец посмотрел на Крылова — худого, белобрысого, с винтовкой у ноги — и смотрел на него долго, поворачивая кольцо.

— Он спрашивает: что ставишь?

— Выиграет мой — трое мои.

— Трое стоят серебра, — сказал Павел, выслушав. — Стрельба серебра не стоит. — Купец прибавил ещё несколько слов, и Павел поправил рукав. — Выиграет ваш — японец сегодня их не увезёт, пока хозяин не услышит при нём вашу цену. Проиграет — винтовка вашего унтера и все его патроны хозяину.

Выигрыш был невелик: не люди, а место за этим столом, когда приедет японец. Но пока у меня не было и его.

— Казённая, ваше благородие, — тихо сказал за моей спиной Крылов.

— Знаю.

— Тогда не отдам.

— Согласен, — сказал я Павлу.

— Согласны на всё, что сказал хозяин, или только на стрельбу?

— На всё.

Павел перевёл. Купец сказал одно слово, и один из его людей принялся крутить ручку граммофона.

Я встал из-за стола и вышел к краю навеса. Крылов снял винтовку с плеча, огляделся и присел на оглоблю ближней телеги, на дорожку. Посидел и встал. Купец что-то спросил.

— Хозяин спрашивает: он устал?

— Скажи: обычай. Перед дорогой садятся.

Купец выслушал и ответил, не улыбнувшись.

— Дорога у него — сто шагов.

Стрелок вышел из-за дома — сухой, жилистый, лет сорока, коса обмотана вокруг шеи, чтобы не мешала. Винтовка у него была длинная, не наша и не японская, ложа перехвачена медной проволокой. На Крылова он поглядел так, как Белов глядит на чужой паровоз: сперва на машину, потом на машиниста. Граммофон зашипел, и из раструба полез марш, хриплый, с барабаном. Купец назвал три слова, и Павел повторил их за ним:

— Доска. Чашка. Монета.

На доске у западного частокола углём нарисовали круг величиной с ладонь. Стрелок встал у края навеса, вскинул винтовку, почти не целясь, и выстрелил. Мальчишка из людей Купца сбегал к столбу, сунул палец в дырку и закричал: в круге, у края. Крылов встал боком, повёл стволом, подержал и выстрелил. Мальчишка сбегал снова и сунул палец туда же, только ближе к середине. По двору прошёл гул, а Купец повернул кольцо.

Для второго выстрела мальчишка принёс из дома две чашки, таких же, из каких мы пили чай. Первую поставили на столб, и стрелок разнёс её в белую пыль. Вторую Крылов разнёс так же, и люди Купца закричали, кто-то ударил ладонью по телеге. Ровно. Купец что-то сказал, глядя не на стрелков, а на меня.

— Хозяин говорит: можно кончить. Каждый при своей ставке.

— Три выстрела.

Павел перевёл. Купец кивнул, будто ничего другого и не ждал.

На перекладину столба привязали красную нитку, а на нитку — медную монету с квадратной дыркой посередине. По двору тянуло ветром, и монета качалась, поблёскивая. Стрелок теперь целился долго, ловил её стволом, отпускал и ловил снова, и выстрелил, когда она замерла. Монета звякнула и закрутилась на нитке волчком. Люди Купца взревели, стрелок обернулся к Крылову и оскалился.

Крылов поднял винтовку, подержал и опустил. Нитку дёргало ветром. Марш в граммофоне доиграл, игла зашипела по пустой борозде, человек у граммофона перевёл её на начало, и барабан забил снова. Крылов ждал. Промахнись он, я остался бы в этом лагере без серебра, без места за столом и с унтером без винтовки — на глазах у своих и у всего двора. Стало тихо, нитка повисла отвесно.

— Есть, — сказал Крылов самому себе и выстрелил.

Монеты на нитке не стало, нитка висела пустая. Мальчишка долго шарил в траве у частокола, потом принёс монету Купцу на ладони: она была выгнута, и у самого квадратного отверстия зияла дырка от пули. Купец взял её двумя пальцами и повертел.

— Наша взяла! — сипло сказал Салов.

— Рано, Салов.

Стрелок заговорил с Купцом быстро и зло, тыча рукой то в монету, то в нитку.

— Он говорит, его пуля тоже попала, — сказал Павел. — Просит ещё по одной.

— Уговор был: доска, чашка, монета.