Гусев посмотрел на него, будто увидел в будке постороннего, и поленья подал помельче.

— Стрелка, — сказал Белов. — Утром за нами её на главный перевели. Кто мне её переведёт?

— Я, — сказал Крылов и побежал обратно к рабочей.

Белов дал короткий свисток и тронул. Пули теперь часто звенели по тендеру, как град по железной крыше, и чем ближе мы подходили, тем яснее было, откуда бьют: из-за горелой стенки мастерской у южной стены двора и из-за угла нашего же склада. Нас встречали из нашего двора.

Крылов соскочил с рабочей у самой горловины, ещё на ходу, добежал до стрелки и налёг на рычаг всем телом. Белов подтянул поезд шагом и стоял, пока остряки не перешли и Крылов не махнул фуражкой. Потом рабочая качнулась на стрелке, за ней тендер, и мы вползли в тупик; Крылов вскочил на защитную, когда она с ним поравнялась. Телегу я из будки разглядел, только когда рабочая платформа уже упёрлась в неё буферами: китайская подвода, опрокинутая набок, колёсами к нам, а поверх неё навалены наши же доски от рампы.

Затрещало. Подвода пошла по рельсам юзом, оглобля встала дыбом и переломилась, колесо соскочило с оси и укатилось под откос. Из-за подводы выскочил человек в серой куртке и побежал во двор, к мастерской. С рабочей ударили сразу три винтовки, он упал, не добежав. Белов держал одной рукой регулятор, другой тормоз, и губы у него шевелились — считал, видно, сажени. Когда подвода сползла с пути на сторону, поезд встал. От рабочей до кухонного вагона оставалась сажень.

Со двора били в нашу стенку, как в забор: пули щёлкали по доскам рабочей, звенели по тендеру, а внизу, между колёсами, выбивали из балласта пыль. С обеих платформ наши ответили — по мастерской, по углу склада. Я спрыгнул из будки на западную сторону, на нашу. Кухонный вагон со стороны двора уже горел: доски на нём почернели и курились, а под крышей занялось пламя, перебравшееся со склада.

Первым с рабочей платформы спрыгнул Зимин, перебравшийся туда с защитной ещё на стоянке у стрелки, и спрыгнул на дворовую сторону, под пули: торопился, видно, чтобы опять не остаться. Пуля ударила его в бедро, когда он ещё не выпрямился. Он сел на балласт, обхватил ногу и удивлённо смотрел на меня из-под вагона, между колёсами.

— Под вагон его! К нам! Савелий, под рабочей люди!

— Стою, — сказал Белов из будки.

Двое наших нырнули под платформу, взяли Зимина за ворот и за ремень и протащили между колёсами на нашу сторону. Штанина у него потемнела от бедра до сапога.

Станционный дом стоял за двумя путями. Из разбитого окна торчал ствол, а из двери высунулся Фомин и заорал на весь разъезд:

— Ваше благородие! Держим! Давайте сюда!

Мы перебежали — я, Осипов и ещё двое с Зиминым на руках. Поезд закрывал нас от двора, но пули шли низом, под вагонами, и одна ударила в рельс у меня под ногой и ушла рикошетом с таким визгом, что я пригнулся без всякого приказа. В коридоре пахло карболкой и гарью. Фельдшер Овчинников, в клеёнчатом фартуке поверх рубахи, с засученными рукавами, принял Зимина у дверей перевязочной и глянул на ногу.

— Кость, может, и цела, а может, и нет. Здесь я ему ногу не сберегу, ваше благородие. На север его надо, с первым поездом.

— С первым. Принимай.

Дверь в аппаратную стояла открытой. Окно на пути было без стёкол, осколки хрустели под ногами, а дым со двора заносило в комнату серыми прядями. Вера Николаевна сидела у аппарата, выпрямив спину, как всегда, только волосы у неё сбились набок, а ключ под её рукой ровно и часто стучал. Справа от ключа, рукоятью к её ладони, лежал револьвер Бориса Ивановича.

— Вера Николаевна. Уходите от окна.

— Я передаю. — Она не обернулась. — Капитану Корнееву: налёт на Каменный, двор горит, начальник разъезда ранен. Что поезд вернулся, вписала только что. Дайте закончить передачу, Михаил Викторович. Если я встану сейчас, он получит половину депеши и не поймёт, куда ехать.

— Осипов, к окну. Бей во двор поверх поезда, по мастерской. Ты — к двери. — Я повернулся в коридор. — Фомин! Крыльцо твоё. Через пути чтоб никто чужой!

Осипов присел у подоконника, сдвинул прикладом осколки и выстрелил. Вера даже не вздрогнула.

— Связь есть, — сказала она. — Держу.

Она отстучала ещё строку и только тогда посмотрела на меня.

— Ваш японец пришёл, Михаил Викторович. Только не к вам.

Борис Иванович сидел у себя, в соседней комнате, за столом. Правый рукав у него был распорот до плеча, рука обмотана бинтом и подвязана к шее полотенцем, а выше локтя сквозь бинт проступало тёмное. Перед ним лежали открытые часы и книга распоряжений, а бумаги на столе — каждая на своём месте, под пресс-папье. Увидев меня, он сделал движение встать и не встал.

— Вы вернулись засветло, поручик, — сказал он, посмотрев на часы. — Как уговаривались. Так и запишу, когда будет чем.

— Кто не выведен?

— Петров с людьми в складе. — Он медленно говорил, будто читал с листа. — Пошли за домкратами, когда занялась крыша. Сколько их там, точно не знаю: пятеро или шестеро. Марья Тимофеевна при своём вагоне, увести её я не сумел. Стрелочника отпустил за рампу. Остальные здесь.

— Вас — в перевязочную. Там стена глухая.

— Станцию я не оставлю, поручик.

— Станция через стенку. Овчинников перевяжет как следует, а аппарат держит Вера Николаевна.

Борис Иванович неловко поправил очки левой рукой, будто чужой.

— Однако Вера Николаевна держит его с моим револьвером, — сказал он. — Я ей револьвера не давал. — Он помолчал. — Попадает.

Он поднялся сам, взял со стола книгу распоряжений здоровой рукой, прижал её к боку и пошёл в перевязочную.

Обратно через пути я бежал к кухонному вагону. Дворовая стенка у него горела уже по-настоящему, из-под крыши валил дым, а из двери, кашляя, задом вылезала Марья Тимофеевна. Передник, завязанный, как всегда, сбоку, она держала подолом кверху, а в подоле, как в люльке, сидел Жук и чихал.

— Под лавку забился, разбойник, — сказала она ему, отдышавшись. — Еле выковыряла. — Потом увидела меня. — Щи пропали, голубчик. Котёл целый, а щи пропали.

— Марья Тимофеевна, к дому. Бегом.

— Бегом не умею, — сказала она и пошла через пути шагом, прижимая к себе передник, а у рельса оглянулась на свой вагон, как баба на корову, оставленную в горящем хлеву.

Со стороны склада, из-за вагонов, закричал Ильин, и громкого голоса я у него до сих пор не слышал:

— Ваше благородие! К складу! Там люди, огнём выход режет!

Ильин ушёл туда сам, без приказа, пока мы бегали к дому. Пробегая мимо будки, я сдёрнул с плеча ремень планшета и закинул его наверх.

— Прибери, Савелий.

Белов поймал планшет одной рукой и, не глядя, сунул на полку, к чайнику и кружке. Проход через нашу стенку остался там, где я его оставил сам: сажень между рабочей платформой и кухонным вагоном. Я пролез в него боком, держась за горячий буфер.

Склад стоял у самого тупика, почти вплотную к вагонам, длинный, бревенчатый, и горел с дальнего конца: там крыша уже просела, из стропил било пламя. У ближнего конца из дверей валил жёлтый дым, а в дыму кашляли и ругались. У стены тлели и вспыхивали ящики с костылями. Ильин, согнувшись, стоял у двери и тянул кого-то наружу за ремень, как тянут человека из проруби. Вытащил, развернул и толкнул к промежутку — путейца с опалённой бородой; тот в два шага добежал до вагонов, нырнул между ними, а с нашей стороны его подхватили.

Место между дверью и вагонами простреливалось. Из-за угла навеса у северной стены двора кто-то редко и прицельно бил туда: пуля щёлкнула по буферу кухонного вагона у моего локтя. Я встал на колено за буфером и выстрелил дважды в угол навеса, никого там не видя, — пусть тот, кто сидит за углом, хоть раз подумает, прежде чем высунуться.

— Антон! Навес! Двоих туда!

— Держу, — сказал Крылов с рабочей платформы, и из-за ящиков у борта ударили три винтовки.

В дыму за дверью кричал Петров, чтобы не бросали ключи. Кто-то выкинул мне под ноги путевой домкрат, потом связку ключей.