— Рабочий поезд с охраной, — повторил Корнеев. Складка между бровями у него разошлась, и он оглядел машину, Белова, Крылова, пустые платформы, будто прикидывал, что ещё на всё это можно навесить. Так в той жизни начальник дистанции глядел на бригаду, которая один раз вытянула трудное: вытянула одно — вытянет и три сразу. — И ходить будет, куда я скажу, и возить, что я скажу, и чинить, что порвут.

— И людей выбираю я. Кого взять, кого оставить.

— Людей у вас столько, сколько есть. Взамен раненых и убитого дам двоих солдат, я их привёз, и дорога даст двоих путейцев. Больше не просите, больше не будет. Выбирать — выбирайте, раз так любите. Ходить будете по моему приказу и по бумаге Бориса Ивановича. — Он хлопнул ладонью по планшету. — Рапорт штабс-капитана я положу в стол. Не порву, поручик, положу. Первое дело, которое вы сделаете сами и сделаете плохо, — я его достану. Приложу сверху свой, и судить вас будут за всё сразу: за сигнал, за мост и за фуражку. А я напишу, что предупреждал.

— Принимаю, господин капитан. Теперь моё условие. Пока идёт испытание, моих людей у меня никто не берёт: ни на посты, ни в караул, ни штабс-капитану в конвой.

Борис Иванович отвернулся. Корнеев смотрел на меня долго, складка между бровями у него опять стала глубже, а потом он громко захохотал, запрокинув голову, и в ухе у меня отдалось звоном. Солдаты у котла переглянулись.

— Условие, — сказал он, отсмеявшись. — Поручик ставит капитану условие. Борис Иванович, вы свидетель. — Он вытер усы тыльной стороной ладони. — Ладно. Ваших не трону. Подвижная команда, поручик Ладыгин, на испытание. Приказ пришлю по проводу, список людей — мне туда же, к завтрашнему утру.

Белов всё это время стоял с ветошью в руках. Тут он шагнул вперёд.

— Дозвольте спросить, господин капитан. Она, выходит, при команде?

— Кто — она?

— Машина.

— При команде.

— Так ей что возить? — Ветошь у Белова в руках сворачивалась всё туже. — Она у меня товарная. Под грузом идёт ровно, как по ниточке, а порожняком её на каждом стыке бьёт, будто пустую телегу на булыжнике. Под рельсы ей одно нужно, под людей другое, а под пули, извиняюсь, третье. Мне знать надо, к чему её готовить.

Корнеев поглядел на него, потом на меня.

— Поручик вам скажет.

— Ко всему, Савелий. Куда порвут, туда и пойдём, с тем, что там понадобится.

Белов помолчал, разглядывая машину так, словно она тоже это слышала.

— Ко всему её только на заводе готовили, — сказал он. — Пойду скажу ей.

Борис Иванович дождался, пока он отойдёт.

— Теперь о стоянке, господа. Рабочий тупик у южной горловины я отдаю под поезд поручика. Главный и приёмный остаются за разъездом, и горловины должны быть свободны в любой час. Выход — по моей бумаге и с записью в моей книге, сколько бы раз на дню он ни случился. Иначе, Михаил Викторович, у меня ваш поезд будет стоять на стрелке, санитарный — в поле перед горловиной, а бумага — у штабс-капитана.

— Тупик мой, остальное ваше, Борис Иванович. Хвостом на стрелку не вылезу.

Корнеев к тому времени уже шёл к вагонам, где в тени платформы ждали четверо солдат.

— Выбирайте, поручик, — не оборачиваясь, сказал он. — Двоих. Остальных отвезу обратно.

Трое вскочили с вещмешков. Рослый, с подкрученными усами, успел ещё одёрнуть рубаху и доложил о себе так звонко, что Корнеев повёл усом от удовольствия. Четвёртый стоял у края платформы с винтовкой, лицом к гаоляну, хотя туда его никто не ставил, и обернулся, только когда я его окликнул. Людей в восстановительный поезд я и в той жизни брал не по докладу. Приятный человек хорош за столом, а на крушении нужен тот, кто без приказа встал туда, где дыра, и стоит, пока не сменят. Я взял его и ещё одного, низенького, который на вопрос, бывал ли под огнём, сказал «не довелось», хотя рослый успел гаркнуть за него «так точно». Рослый и третий уехали обратно с Корнеевым, а с ними на север — Жуков и Власов: фельдшер сам довёл их до вагона.

Корнеев стоял на площадке, когда поезд тронулся. Он снял фуражку, оглядел козырёк и надел.

— Фуражку найдите, поручик, — сказал он сверху. — Судить человека без фуражки неловко.

До темноты мы ставили базу в рабочем тупике. От стрелки встал броненосец, за ним машина, потом крытый вагон из Дашичао под сухой инструмент, платформа с рельсами, платформа со съёмными ящиками и местом для людей, а последним, у самого упора, — кухонный вагон. Петров укладывал крытый, как хорошая хозяйка укладывает сундук в дальнюю дорогу: тяжёлое на дно, лёгкое сверху, ни щёлочки. Путевые домкраты у него уже лежали в самой глубине, под ящиками с болтами.

— Фёдор, домкраты к двери.

— Михаил Викторович, домкрат вещь тяжёлая, ему место на дне. Ящики сверху, ключи по стенке на крюках. Тряхнёт на стыке — всё останется, где лежало.

— Останется. А ночью у разрыва ты домкрат из-под ящиков доставать будешь или японца попросишь подождать? Что понадобится первым, лежит у двери. Что последним — в глубине.

Петров подумал, глядя в вагон, потом погладил домкрат по чугунному боку.

— Слыхал, родимый? Теперь ты у нас первый. Не загордись. — И путейцам, совсем другим голосом: — Ящики вон, домкраты сюда, к двери! Шевелись, пока поручик не придумал, что ему ещё первым надо.

Двоих путейцев взамен выбывших Петров обещал вызвать с дороги сам, из тех, кого знал по соседним участкам, и я это ему оставил: в путейцах он понимал больше меня. Белов прошёл вдоль состава и на каждой тормозной площадке сам покрутил колесо. Список для Корнеева я составлял тут же, на крышке ящика. Фомин отбарабанил мне своих, как на поверке, Крылов назвал своих по одному слову на человека, а Белова я поймал у тормоза последней платформы.

— Савелий, как твоих зовут?

Белов оторвался от колеса и поднял на меня глаза так, будто я спросил, как зовут его машину.

— Помощник — Сучков, Яков. Истопник — Гусев, Артём. — Он помолчал. — Пятый день вместе ездим, Михаил Викторович.

— Теперь поездим дольше.

Марья Тимофеевна принимала свой вагон, будто ей дали под команду крейсер. Она обошла его кругом, постучала кулаком по стенкам, велела выскоблить пол, поставить плиту к передней стенке, а трубу вывести в верхнее окошко. Солдаты, таскавшие внутрь котёл, ходили при ней на цыпочках, хотя Фомин был тут же и командовал громче неё. К вечеру в вагоне стоял стол на козлах и пахло уже не сосновой стружкой, а луком.

— Совет у вас тут будет, голубчик, я слыхала, — сказала она мне в дверях. — Советуйтесь. Только за моим столом не курить, бумаги на хлеб не класть, а как я миски понесу — советоваться стоя.

Вечером я шёл к ней со списком и за стенкой вагона, где солдаты сидели вокруг котелка, услышал своих.

— … при нём, говорят, теперь насовсем.

— При картёжнике-то? Он, говорят, с японцем в Дашичао каждое воскресенье сидел. Нас тоже японцу проиграет, одну колоду перетасует.

— А мне хоть при картёжнике, хоть при архиерее, — сказал третий, хриплый и обиженный. — Лишь бы мыться дали. На мне с самой погрузки грязи больше, чем на тендере.

Я обошёл вагон, и замолчали все сразу. Тот, что про колоду, вскочил первым и уставился мне в переносицу. Хриплый поднялся не торопясь и держал руки на отлёте, будто боялся запачкать рубаху ещё сильнее: шея у него была чёрная от копоти, а пот промыл в пыли на лбу светлые дорожки. Молодой солдат, стриженный неровно, лесенкой, сидел поодаль и, когда все встали, прижал ладонь к груди, где под рубахой у него лежало что-то плоское.

— Фамилия? — спросил я хриплого.

— Салов, ваше благородие.

— Мыться где собрался, Салов?

Салов достал из-за пазухи тряпицу и развернул её бережно, будто там лежало жалованье за полгода. Там лежал кусок жёлтого мыла с обколотыми углами.

— Вот, ваше благородие. Ни разу ещё не мылил. Мылить есть чем, а мыться нечем: вода у Марьи Тимофеевны на кашу, а у машиниста на машину. Я к нему сунулся с ведром, так он мне полчаса рассказывал, какая она нежная. А домой писать надо. Как писать, когда шея, как у трубочиста? Дома по почерку учуют.