— Вода у меня на кашу и на чай, голубчик, — сказала Марья Тимофеевна из двери. — Кто её на шею изведёт, тот без каши.

— Фёдор! — позвал я. — Бочка на складе есть?

Бочка нашлась, старая и рассохшаяся. Её поставили за кухонным вагоном. Салов сам принёс от колодца первое ведро, вылил, и вода ушла сквозь щели в землю, как в решето. Петров присел и потрогал мокрый обруч.

— Разбухнет к завтрашнему вечеру. Раньше не удержит, хоть ругай её, хоть нет.

Салов поглядел на тёмное пятно под бочкой и завернул мыло обратно в тряпицу.

— Подождёт, — сказал он про мыло, как про деньги, отданные в рост.

Тот, что за всё время не сказал ни слова, — с густыми чёрными бровями, почти сросшимися на переносице, — снял с пояса белую эмалированную кружку с отбитым краем и вмятиной на боку, налил из котелка и протянул мне.

— Чаю, ваше благородие?

Чай был чёрный, горький и отдавал дымом. Я отпил половину и вернул.

— Ильин! — гаркнул от машины Фомин. — На пост!

— Чаю, господин ефрейтор? — спросил Ильин, не трогаясь с места.

Фомин подошёл, взял кружку, выпил в два глотка, отдал и только тогда повторил «на пост», уже тише. Ильин повесил кружку на пояс и пошёл.

За ужином я начал было рассаживать: Петрова сюда, Белова напротив, Фомина с Крыловым к двери, чтобы выходить, не перелезая через лавку.

— За моим столом, голубчик, рассаживаю я, — сказала Марья Тимофеевна и поставила передо мной миску так, что ложка в ней подпрыгнула. — Старый, двигайся. Фёдор, к окну.

Однажды я так же рассадил за ужином собственную семью: жена у окна, Кира напротив, посуду моет тот, кто доест последним, мусор выносит тот, кто первым встанет. Кира, ей тогда было лет девять, засмеялась и отдала мне честь вилкой. Жена не засмеялась, а года через два ушла от человека, который командовал и дома. Здесь командовать было полезно, и Марья Тимофеевна осадила меня без всякой обиды. Только приказ не говорил мне, кто у этих людей дома и о чём им оттуда пишут.

Когда я вышел из вагона, на ступеньке ждал молодой с неровной стрижкой. Ладонь он держал на груди, на том самом плоском, и краснел так, что видно было даже при фонаре.

— Ваше бла… благородие. Дозвольте. Осипов я. — Он сглотнул. — Мне бы матери ответ… Она мне пишет, а я ей не умею. Вы, говорят, Ерёмину подсказывали, как писать. Так я бы… ежели… — Он покраснел ещё гуще, хотя гуще было некуда.

Письмо Ерёмина, оборванное на полуслове, лежало у меня в нагрудном кармане. «Давай сюда» я чуть не сказал по привычке, тем же голосом, каким за ужином распределял посуду. Только это письмо было Осипова, мать была его, и что ей писать, знал он, а не я.

— Что написать, ты знаешь сам, — сказал я. — А как написать, придумаем вдвоём. Выпадет свободный вечер — приходи сюда, к кухне, с бумагой.

— Слушаюсь. — Осипов ещё постоял, будто не верил, что так просто, потом пошёл к своим, придерживая ладонью грудь, и уши у него горели, пока он не скрылся за платформой.

Утром двадцать третьего я понёс список в аппаратную. Вера Николаевна принимала смену и сидела к аппарату боком, а у второго стола, ближе к окну, стоял человек в телеграфистской фуражке, сдвинутой на затылок: узкое лицо, редкие усы, за ухом карандаш. Увидев меня, он просиял, словно ждал меня всё утро.

— Михаил Викторович! Про ваши снаряды вчера весь провод стучал. Я про них принимал трижды и всякий раз с ошибкой — от гордости за Каменный.

— Дважды, — сказала Вера Николаевна, не оборачиваясь. — В третий раз принимала я.

— Данилов, — назвался он, хотя я не спрашивал, и протянул руку к моей бумаге. — Давайте, я мигом отстучу, Вера Николаевна ещё чаю не допила.

— Допила, — сказала Вера Николаевна. — Сначала движение, Данилов, потом списки. Капитан подождёт десять минут, поезд не подождёт.

Данилов весело развёл руками и сел. Вера Николаевна отстучала своё, потом взяла у меня список и прочла его с карандашом в руке, задерживаясь на каждой строке.

— «Восстановительный поезд», — прочла она вслух. — Такого поезда у дороги нет, Михаил Викторович. Есть рабочий. А капитан во вчерашней телеграмме назвал вас подвижной командой на испытании. Передавать вашим словом или его?

— Его.

Она зачеркнула одно слово, вписала над ним капитанские слова и села к ключу. Аппарат застучал. Данилов слушал стук, склонив голову, будто читал его ухом, а когда Вера Николаевна кончила, сам снял бланк со стола и наколол на гвоздь у аппарата, к прочим отправленным.

— Белов с бригадой, Петров с путейцами, Крылов, Фомин… — Он пробежал список глазами. — Весь Каменный у вас, Михаил Викторович. Одной Марьи Тимофеевны не вписали, а без неё вы и до горловины не доедете.

— Марья Тимофеевна ничья, — сказала Вера Николаевна. — Данилов, журнал.

Данилов подал ей журнал и ушёл завтракать к Марье Тимофеевне, по дороге предложив мне занести туда что угодно, хоть записку, хоть ящик. Бланк остался висеть на гвозде среди прочих, исписанной стороной наружу.

К вечеру база почти стояла. Путейцы крепили на второй платформе последние ящики, Сучков с Гусевым укладывали в тендер дрова, а мы с Петровым, Беловым и Крыловым сидели в кухонном вагоне над порядком выхода: кто у какого тормоза, кто идёт пешком впереди броненосца, где вставать, если впереди разрыв. Марья Тимофеевна разливала щи и косилась на бумагу, лежавшую слишком близко к хлебу. Ильин сидел на ступеньке со своей кружкой.

Данилов бежал от станционного дома через пути, придерживая фуражку. У ступеньки он остановился и подал мне бланк.

— Вера Николаевна велела вам в руки, Михаил Викторович. С соседнего разъезда.

На бланке её ровным почерком было написано:

«Ночью вырезана ремонтная артель. Путь цел, рельсы не тронуты».

Я прочёл и отдал Петрову. Петров читал долго, шевеля губами, будто в двух строках было больше слов, чем видно.

— Чья артель?

— Не пишут.

Петров тронул ключ на поясе, будто проверял, на месте ли он. Крылов взял у него бланк, прочёл и положил на стол, подальше от хлеба.

— Рельсы целы, — сказал он. — Значит, не за рельсами шли.

Белов вышел к двери и смотрел через весь состав на тендер, где Сучков с Гусевым, ничего ещё не зная, перекидывали поленья. Марья Тимофеевна положила половник на край котла и перекрестилась. Ильин поднялся со ступеньки, налил в свою кружку и молча поставил её перед Петровым. Петров взял кружку обеими руками и держал, не отпивая.

Рельсы можно подвезти на платформе, шпалы натесать, накладки выковать в любой мастерской на линии. Петрова не выкуешь.

Утром я сам отправил по проводу, кто у меня машинист, кто мастер, кто ведёт разведчиков, поимённо, и бланк висел теперь на гвозде у аппарата. Японец знал, в какой час пойдёт наш эшелон, и поставил аппарат на сопку заранее. Знал, где ночует чужая артель. Кто-то рассказывал ему про дорогу, и рассказывал давно.

— Фомин! — крикнул я в дверь. — На ночь двойной пост у жилья путейцев и у машины. Крылов, обойди двор до темноты.

— Есть.

Крылов ушёл. Петров так и сидел с кружкой. В нагрудном кармане у меня, рядом с письмом Ерёмина, шестой день лежала записка от Сакаи, и одну строку из неё я помнил, не доставая: «Расплатиться можно и не деньгами». Чем мог расплатиться поручик, которого прислали на дорогу готовить проходы, если не деньгами?

Чемодан прежнего хозяина переезжал за мной с места на место с первого дня — жёлтый, кожаный, с медными уголками и ремнём через крышку, — и я ни разу его не открыл. Пока я ждал больницы, он был чужой, а после Ерёмина стало некогда. Теперь он стоял на табурете в комнате, которую Борис Иванович отвёл мне при ремонтном дворе за складом. Двор был обнесён глинобитной стеной с воротами на восток: у северной стенки навес, у южной мастерская, а моё окно выходило во двор. Лампа коптила, голова к ночи опять разболелась, а за стеной Фомин расставлял двойные посты и называл, кому где стоять, вполголоса, насколько умел. Снимок с мостом лежал на столе обратной стороной кверху, с карандашным «Срок по долгу прежний». А прежний срок, двадцать пятое, был послезавтра.