Мне Белов так и не рассказал, как водил её через мост, а Гусеву объяснял долго. Садиться с левой стороны, на стрелках слезать и вести в поводу, цепь не трогать: он её натягивал сам, полдня, одной рукой. Седло не крутить, под ним подложена кожа, и если Гусев эту кожу потеряет, пусть на машину не возвращается, а идёт прямо в пехоту, там кожи не нужно. Гусев кивал на каждое слово, потом взял велосипед за руль, сел и поехал — сразу, ровно, не растопыривая локтей, и пропал за обозом на переезде. Белов смотрел на переезд и после того, как смотреть стало не на что.

— Седло ему высоко, — сказал он наконец.

Вдоль путей с ведром каши и стопкой мисок под мышкой шла Марья Тимофеевна. Миску она сунула мне в руки на ходу, другую подала наверх, в будку.

— Ешь, старый, пока горячая. Ложку и одной рукой удержишь, не барин.

За кухонным вагоном на верёвке, натянутой от двери к столбу, сохла шинель Осипова, отстиранная. На поле у неё осталось бурое пятно, которое так и не отошло. Марья Тимофеевна, проходя, поправила на шинели рукав и пошла дальше, к рампе.

— Титову я киселя снесла, — сказала она уже на ходу. — Овчинников не пустил. Горит, говорит, всю ночь горел и сейчас горит. Кисель, говорит, к вечеру.

Лю Шэн с Павлом пришли со стороны переезда, когда я доедал кашу. Лю нёс на локте плетёную корзину, прикрытую широким листом, и кланялся ещё издали. Говорил он долго, прижимая к груди широкую ладонь, показывал то на запад, где за тополями был его сад, то на небо, то на меня, и один раз провёл рукой низко над землёй, будто гладил что-то. Павел дослушал и поправил рукав.

— Господин Лю говорит: семья дома. Сестра поливает. Вода дошла до дальнего ряда.

В тот раз, когда я уезжал от сада, вода до дальнего ряда так и не дошла. Лю сказал ещё что-то, уже короче.

— Калитку сожгли солдаты, которые шли мимо, на костре, — сказал Павел. — Господин Лю говорит, это недорого.

Корзину Лю подал Марье Тимофеевне. Под листом лежали огурцы, мелкие, в пупырышках, с налипшей землёй. Лю сказал одно слово, и Павел перевёл его тоже:

— Корзину он просит вернуть.

— Верну, — сказала Марья Тимофеевна. — Скажи ему, корзин я не ем.

Крылов сидел в дверях крытого, свесив ноги, и смотрел, как Жук на рампе вылизывает миску: Марья Тимофеевна накормила его раньше нас всех. Когда она поравнялась с крытым, Крылов спрыгнул на землю.

— Марья Тимофеевна. Говорят, приданных вернут по ротам. Сам не слышал. Если вернут — Жука возьмёте?

— Возьму, — сразу ответила она и черпака из рук не выпустила. — Давай сюда. А надолго?

— Насовсем.

Марья Тимофеевна опустила черпак в ведро и забыла про него. Крылов сел обратно, поднял Жука под передние лапы и повернул к себе мордой.

— Рядовой Жук, — тихо и обстоятельно начал он. — При переводе нижнего чина в другую часть старое довольствие сдаётся, а на новом месте он ставится на новое. Ты ставишься на довольствие к Марье Тимофеевне. В котёл без спросу не лезешь. Под лавку при обстреле лезть дозволяется, но выходишь оттуда сам, а не ждёшь, пока тебя выковыряют. О прежнем месте службы не скулишь. Это не положено.

Жук тянулся мордой к пустой миске и слушал вполуха.

— Не сдавай его пока, Антон, — сказал я. — Рано.

Крылов поднял голову от щенка и посмотрел на меня.

— Есть.

С рампы, придерживая фуражку, бежал солдат из караула Брагина.

— Ваше благородие! К господину капитану! Полковник приехал, с юга. И господин ротмистр там.

Корнеев сидел в служебной комнате Рогова. По дороге я прошёл под окном аппаратной. Вера была у аппарата и записывала ленту на бланк, головы не подняла: у двери стоял часовой, а через стенку сидел ротмистр. Только карандаш у неё замер над бланком, пока я шёл мимо окна, а потом побежал дальше.

В комнате было тесно от троих. Корнеев сидел за столом Рогова, Зубов — на стуле у стены, с бумагами на колене, сложенными угол к углу, а у окна стоял полковник. Узнал я его по белой полосе на лбу, там, где кончался козырёк: нос у него облупился ещё сильнее, чем под Дашичао. Одного полковника я на этой войне уже обидел, спихнув под откос его рояль, и тот обещал мне рапорт и суд, так что на секунду мне показалось, что меня позвали по этому делу. Этот был без рояля. Этот был тот, кому я возил снаряды.

Корнеев, прежде чем заговорить, смахнул пыль с козырька фуражки, лежавшей перед ним на столе.

— Поручик Ладыгин. Господина полковника вы знаете.

— Мост, поручик, — сказал полковник. Голос он сорвал совсем, и выходило у него сипло, почти шёпотом. — Цел?

— Цел, господин полковник.

— Знаю. Мне про него рассказали на трёх станциях, и на каждой по-разному. — Он закашлялся и подождал, пока пройдёт. — Под Дашичао мы стреляли два дня. Во второй день — вашими ящиками, других у меня не было. Отошли мы не оттого, что стрелять было нечем. Это я и написал по команде. А сюда я пришёл сказать капитану другое. — Он повернулся к Корнееву. — Мне сказали, капитан, вы его команду расписываете по ротам.

— Возвращаю по местам, господин полковник. — Корнеев положил ладонь на стол. — Команда была временная, на испытание. Разведчики вернутся в свою роту, солдаты Фомина пойдут мне в караул: у меня вся станция на одном карауле стоит, вам уже, верно, рассказали, что тут ночью было. Путейцы — к Рогову. Машина — дороге.

— Так сделайте её постоянной.

— Постоянной мне её никто не давал.

— А снарядов мне никто не давал, кроме них.

Полковник вынул из нагрудного кармана сложенный лист и положил на стол перед Корнеевым.

— Такое же ушло по команде. Это вам.

Корнеев прочёл, сложил лист по сгибам и прижал ладонью. По лицу у него ничего нельзя было прочесть. Потом он посмотрел на Зубова.

— Господин ротмистр, вы тоже хотели.

— Благодарю, капитан. — Зубов поправил свои бумаги на колене, хотя поправлять там было нечего. — Поручик, фуражку на этой дороге носил не один Данилов. Кто носит остальные, я не знаю. А вы, как выяснилось, умеете их выманивать. Мне такой человек нужен при себе. Переходите ко мне, по линии. Капитан, я полагаю, возражать не станет.

— Капитан пока молчит, — сказал Корнеев.

— Людей ваших капитан разместит, машина будет возить, что прикажут. А вы будете на виду, поручик. При машине вас видят машинисты, а при мне — люди, которые пишут представления. — Зубов помолчал и посмотрел на меня светлыми глазами, почти ласково. — И бумаги ваши будут при вас. То есть при мне. Мне так спокойнее. Вам, полагаю, тоже.

В той жизни меня однажды звали в управление, в службу безопасности движения. Кабинет с окном, машина с водителем, чужие крушения по бумагам и подписи, от которых у начальников дистанций портится аппетит. Восстановительный поезд обещали оставить моему заму. Я отказался, а через месяц узнал, что поезд под шумок собирались расформировать: людей по дистанциям, кран в резерв, вагоны под склад. Бригада держится, пока у неё есть хозяин, который отвечает за неё перед начальством своей головой. Без хозяина это строчки в штатном расписании, и вычеркнуть их может любой писарь.

— Нет, господин ротмистр.

— Я ещё не назвал условий.

— Данилова поймал не я один. Белов не повёл машину по бумаге без пометки, Вера Николаевна запросила отзыв, Крылов закрыл проход. Возьмёте меня одного — получите поручика с наганом. Таких на дороге у вас, полагаю, хватает.

— С наганом хватает, — согласился Зубов.

Я повернулся к Корнееву.

— Господин капитан. Солдаты Фомина, разведчики Крылова, путейцы Петрова, машина Белова с бригадой — вместе. По частям я их не отдам.

— Вы не отдадите? — Корнеев отодвинул фуражку. — Мне?

— Разведёте их по ротам — будет караул, рота и паровоз в резерве. Вместе — то, что возило снаряды господину полковнику. Других таких у вас на участке нет, а этих растащат за неделю.

— Вы мне грозите, поручик?

— Докладываю, господин капитан.

— Правильно докладывает, — сипло сказал полковник от окна.

— Жаль, — сказал Зубов и обмакнул перо в чернильницу Рогова. — Тогда я буду ловить их возле вас, поручик. Так даже удобнее. К заметным людям они приходят сами, а вы теперь очень заметны.