— Господин Лю говорит, что деньги верные, — сказал Павел. — И что ночью вы шли первым, как обещали. Поэтому в другой раз ночная работа будет вам стоить обычную цену.

За тридцать лет ни один подрядчик не сбавил мне цену из уважения. Набавляли — за срочность, за дождь, за то, что я им не нравился, а сбавлять приходилось через арбитраж, с юристами и печатями. Я поклонился Лю Шэну, как умел. Поклоном он, кажется, остался недоволен, а всем остальным доволен.

Когда последний мешок лёг на задний борт, Белов вышел из будки и пошёл вокруг платформы. Обошёл он её два раза. Сперва присел и долго глядел на рессоры, которые вправду осели. Потом поднялся на тормозную площадку, сам покрутил колесо, послушал, как колодки берут колёса. Середину переднего борта путейцы по моему слову оставили низкой, в одну шпалу, чтобы из будки было видно путь. Белов встал на подножку паровоза и проверил и это.

— Толкать её перед собой, — сказал он. — Двадцать лет вагоны таскаю, Михаил Викторович, а толкать не люблю. Толкаешь — не видишь, что у ней под колёсами. Она на стыке подпрыгнет, а ты узнаешь, когда она уже в канаве и тебя за собой тянет.

— На малом не подпрыгнет. Фёдор путь принял.

— Путь Фёдор принял. — Белов слез с подножки и постучал костяшками по шпале, будто проверял, не пустая ли. — А её кто принимал? Броненосец Ладыгин. Флот у нас теперь. Моря вот нету, и пушек.

— Больше не положу, Михаил Викторович, — сказал Петров. — Задний борт готов, а сверх того рессоры сядут.

— Ставьте перед машиной, — сказал Белов. — Только середину мне не заваливать. Кто завалит, тот у меня до самого Дашичао впереди неё пешком пойдёт, вместо глаз.

Платформу подали к машине и сцепили. Фомин рассадил своих за шпалами, на колено. Голос его, наверно, слышали и на сопке:

— Жуков — левый борт, к горе! Остальные — за мешки! Головы не высовывать!

Жуков, коренастый солдат Фомина, пристроил винтовку в щель между мешками, попробовал, удобно ли. Было ему, судя по лицу, неудобно, но другого места просить он не стал. Прочая охрана разошлась по снарядным вагонам, путейцы — по тормозам. Гриневич оглядел броненосец издали, сверил что-то со своей бумагой и ушёл в хвост, на тормозную площадку последней платформы: начальник эшелона, сказал он, обязан видеть весь эшелон. Весь эшелон оттуда и вправду был виден отлично, а мост — хуже, чем с любого другого места в составе.

Разрешение на юг Белов взял у Бориса Ивановича сам, когда Петров принёс туда своё слово, а Дашичао подтвердило приём. Бумага лежала теперь у него в нагрудном кармане, застёгнутом на пуговицу. Эшелон вывели к южной горловине. Впереди над гаоляном стояла сопка, бурая, с плешью на макушке: оттуда должна была подняться ракета. Я сидел на мешке у переднего борта и смотрел на эту плешь, пока не заслезились глаза, а Белов стоял на подножке и время от времени доставал из жилетного кармана часы на цепочке.

В восемь он щёлкнул крышкой и показал мне циферблат через всю платформу, ничего не говоря. В четверть девятого показал ещё раз. Над сопкой было пусто, небо там выцвело от жары, и ни дыма, ни выстрела оттуда не доходило.

Однажды я держал восстановительный поезд у входного сигнала, пока диспетчер искал, кто подпишет допуск на перегон. Один начальник был в отпуске, второй не брал трубку, третий брал и советовал дождаться первого. Допуск пришёл через полтора часа, а за эти полтора часа под откосом дотла сгорел тепловоз, который мы успели бы оттащить от цистерн. С тех пор я ждал, только пока ожидание работает на меня. Сейчас оно работало на тех, кто сидел у моста: каждая минута у горловины давала им время подтянуть людей и проверить провода, а у снарядов отнимала кусок вечера.

Я спрыгнул с платформы и пошёл к будке.

— Идём, Савелий.

Белов убрал часы.

— Без ракеты.

— Без ракеты.

Он спустился ко мне с подножки и встал близко, чтобы не говорить сверху.

— Михаил Викторович. Вы мне скажите, что Антон Крылов провода перерезал, — я её хоть сейчас поведу. Только вы мне этого не скажете.

— Не скажу. Может, он режет. Может, лежит и ждёт, пока те отойдут. Может, его самого там положили.

— Вот. А под мостом заряды. Это уж не «может», это Антон своими глазами видел.

— Видел. Только мост они рвать будут не пустой, Савелий, а с нами. Пока мы тут стоим, у них есть время поправить то, что Антон порежет, и подтянуть людей. Мы им это время дарим. А в Дашичао снаряды нужны к вечеру.

— Там они целые нужны, а не по всей ложбине. — Белов взялся за поручень и подниматься не стал. — Вы про подъём подумали? К мосту всё в горку. Встану на подъёме — гружёную её потом с места не сдёрнешь, буксовать будет, песок сыпь не сыпь, и стоять нам у сопки на виду, как мишени в тире. А на мосту встану — сами знаете, на чём встану.

— На мосту не вставай. Что бы ни было. Увижу что впереди — махну, сбросишь ход, но пойдёшь.

— Сбросить и идти, — повторил Белов. Команду он поворачивал в уме, как деталь, принесённую из чужой мастерской: всё не находил, куда её поставить. — А если под ней рванёт?

— Под платформой раньше рванёт. Я на платформе.

— Это вы меня так утешаете?

— Это я тебе говорю, где буду. В минах я не понимаю, врать не стану. Провода — дело Крылова. Машина — твоё. А смотреть вперёд — моё.

Ответ, как всегда, созревал у Белова с задержкой, а на этот раз задержка вышла долгая. Он успел оглядеть всю свою машину, от воронки трубы, над которой дрожал горячий воздух, до дров в тендере.

— Сколько она по этой дороге ходит, — сказал он, — и под дождём ходила, и под хунхузами ходила, раз пьяный стрелочник её в тупик загнал, в самый упор. И ни одна сволочь её до сих пор не взрывала. Вы первый будете, кто её туда сам повезёт.

— Повезёшь ты. Отвечать мне.

Белов поднялся в будку. Скуластый помощник стоял у своего окна, долговязый кочегар сидел на дровах в тендере.

— Дров, — сказал Белов кочегару и, подумав, прибавил: — Будьте добры.

Кочегар поглядел на него, как на чужого, и полез за дровами. Я вернулся на платформу, встал у переднего борта и поднял руку так, чтобы из будки было видно.

— Пошли.

Свистка Белов не дал. За моей спиной лязгнули буфера. Платформа поползла вперёд, толкаемая всем эшелоном. Над сопкой было пусто.

Шли шагом. Стыки под платформой постукивали редко, каждый сам по себе. На первом месте, где ночью стоял на коленях Петров, я перегнулся через борт и смотрел, как колесо наезжает на новый рельс: рельс подался на волос и встал. На восточном откосе у бровки трава была примята до сих пор. На втором месте вдоль насыпи торчали на кольях наши фонари, погашенные чужой рукой; снимать их было некогда. Дальше начинался подъём. Гаолян по сторонам пошёл пятнами, потом кончился. Впереди открылась ложбина, мост через неё и сопка слева — уже не бурое пятно над гаоляном, а целая гора с осыпями и кустами по склону.

Мост был малый, как и рассказывал Белов: два каменных устоя по краям сухой ложбины, между ними пролёт на балках, а под пролётом тень. С подъёма он был виден весь, а мы для сопки были видны не хуже.

На сопке стреляли. Звук приходил сверху, сухой и частый, дымки вспухали в кустах то у макушки, то ниже по склону, то сразу в двух местах. Кто там в кого бьёт, было не разобрать. Где Крылов, где провода, где фотограф — я не видел. Ясно было одно: до сопки Крылов дошёл, и работать ему там не дают.

Потом пуля ударила в шпалу у самого моего лица, щепой брызнуло мне в щёку. Вторая прошла поверху, над мешками. На склоне кто-то отвернулся от Крылова к нам.

— По дымкам, ниже кустов! — гаркнул Фомин. — Жуков, левее бери! Пли!

Платформа ударила залпом, потом ещё. В ушах у меня заложило. Белов не прибавил и не убавил: машина шла за моей спиной тем же шагом, только дым из воронки теперь валил гуще и стлался по нашему борту. Жуков вдруг сел на доски, выронил винтовку и обеими руками схватился за голень. Сквозь пальцы у него текло тёмное.

— Лежать! — Фомин уже тащил с него сапог. — Ремнём! Сам затягивай, у меня руки заняты!