— Господин Лю говорит, что ночью в гаоляне другие хозяева, — сказал Павел. — Ночью его люди туда не выйдут. Это отказ, господин поручик.

Лю Шэн поклонился — мне, своим людям и, кажется, гаоляну тоже.

Уговаривать я не стал. Ночная смена и в той жизни стоила дороже дневной, а смена под огнём — дороже ночной.

— Переведи господину Лю. За эту ночь плата двойная, утром, при мне, из денег поручения. И первым на перегон пойду я.

Павел перевёл. Лю Шэн ответил длинно, загибая пальцы и разгибая обратно, будто сводил счёт, который у него всё не сходился, а под конец развёл руками и улыбнулся.

— Двойная годится, — сказал Павел. — Его люди пойдут за вами в двадцати шагах. Встанете вы — встанут они. Побежите назад — они побегут раньше вас. — Он поправил рукав. — Позвольте спросить, господин поручик. «За вами» — это за вами самим или за солдатами?

— За мной.

Я повернулся и пошёл по шпалам на юг, в темноту.

Позади заговорил Лю — коротко, уже без поклонов в голосе, — и по щебню зашуршало много ног. Я не оборачивался, хотя сомневался до самого первого места. Там меня обогнал сам Лю Шэн, а за ним Павел: подряд вёл он, и позади собственных людей хозяину, видно, идти не годилось.

Работали без огня. Накладки, болты и костыли привезли на дрезине ещё в сумерки, и путейцы разложили их по шпалам так, чтобы рука сама находила нужное: накладки к стыкам, болты в шапке, костыли кучкой у каждого рельса. Китайцы поднимали рельсы из бурьяна всем скопом, с ломами под низ, рельс под их тихое «хэй» полз по откосу вверх, переваливался через бровку и ложился на шпалы. Дальше начинался Петров.

Он стоял на коленях на шпалах и всё делал руками. Пальцами нащупывал торец рельса и подводил к нему соседний, ладонью проверял, ровно ли сели, вкладывал накладку, искал отверстия и совал в них болты, а ключ ходил у него в руке, как продолжение пальцев. Колею он мерил шаблоном, проводя по нему ладонью, как слепой по лицу. Один раз за всю ночь он позвал свет: фонарь стоял у подошвы насыпи с западной стороны, под мешком, и путеец приподнял мешок на ладонь, ровно на столько, чтобы Петров глянул на стык, и тут же опустил.

— Фёдор, — шёпотом звали его то с одного конца, то с другого, — тут болт не лезет.

— Ну куда ты, милая, куда, — шептал Петров накладке, которая не хотела садиться. — Не звени, не на свадьбе. — А путейцу совсем другим шёпотом: — Болт подай, растяпа, и пальцы убери, а то с болтом закручу.

Костыли он забивал короткими ударами, и звон уносило за насыпь, на запад: с вечера тянуло с востока, из гаоляна на нас.

Мне на этой работе дела не было, и это было непривычно. На восстановлении я и в той жизни сам не таскал, но там у меня были рация, прожекторы да тридцать человек, знавших меня в лицо. Здесь была темнота, чужие люди и плечо, с которым я рельс пальцем бы не сдвинул. Я ходил вдоль работы, от китайцев к Петрову и обратно, чтобы меня было видно хотя бы как тень. Ночь, работа на ощупь, звон по железу — всё было до того похоже на ту ночь, что на секунду я ждал дождя, прожекторов с обоих берегов и голоса в рации. Никто не крикнул. Пахло гаоляном и потом, голова к полуночи разболелась тупо и ровно.

Фонари стояли на дальнем месте, почти в версте выше по уклону, — цепочка жёлтых точек вдоль насыпи. На ветру они качались и мигали, и издали казалось, что там ходят люди: подходят, наклоняются, заслоняют свет. Вторая партия спустилась оттуда к нам с темнотой, без единого огонька, а фонари остались гореть. Смотрел я на них чаще, чем на работу.

Ерёмин лежал у бровки на восточном откосе, в цепи Фомина, винтовкой к гаоляну. Когда я проходил мимо, он поймал меня за сапог.

— Ваше благородие, — зашептал он. — Я письмо засветло почти дописал. Про корову написал: если тёлочка — не продавать, если бычок — тоже не продавать, приду — сам решу. Про сапоги написал. Одно слово осталось, на нём и встал: не знаю, как пишется, а наобум не хочу. Матка письма к дьячку носит, а дьячок читает на всю избу, с выражением, и ошибку тоже с выражением. Развиднеется — я у вас спрошу.

— Ерёмин, в гаолян гляди.

— Гляжу. Глаза у меня в гаоляне, а рот-то свободный. — Он сунул мне в ладонь что-то твёрдое, тёплое от кармана: кусок сахару. — Это вам. У меня ещё есть.

— Ерёмин. Рот. — Фомин лежал рядом, и шёпотом командовать он не умел: даже шёпот у него выходил такой, что китайцы на откосе пригибались.

Сахар я сунул в карман и пошёл к Петрову. Работа шла лучше, чем я надеялся: ближнее место было почти собрано, Петров добивал костыли на последнем рельсе, а китайцы сидели на западном откосе, прижавшись друг к другу, и не разговаривали. Тогда я и увидел, что крайний фонарь на дальнем месте погас.

Ветер, решил я. Весь вечер тянуло с востока, фонари мигали, какой-нибудь должен был сдаться. Потом погас второй, рядом с первым, а за ним третий. Они гасли по порядку, от дальнего конца к ближнему, через ровные промежутки, будто по коридору шёл человек, уходящий последним, и щупал выключатели. От ветра так по порядку не гаснут.

Обманку нашли. Те, кто с вечера ждал в гаоляне, когда на дальнем месте начнут стучать, не дождались, подползли, а там пустые фонари на кольях да рельсы на шпалах без единого болта. Теперь они, наверно, стояли в темноте у погасших фонарей и слушали. До нас им было меньше версты, под уклон, по шпалам. Где-то за ними шёл Крылов, если всё вышло, как я велел.

— Фёдор, — тихо сказал я. — Много осталось?

— Костыли на этом рельсе. И стык обжать.

Если Петров сейчас перестанет стучать, они будут искать нас вдоль всей насыпи и найдут, когда захотят сами, — сбоку, откуда Фомин не ждёт. Если будет стучать, они придут на звук, прямо на Фомина, а за спиной у них пойдёт Крылов. Молоток Петрова стал теперь вторым фонарём, только этот фонарь стоял на настоящем месте.

— Бей, — сказал я. — Как бил, не торопясь. Пусть слышат.

Петров повернул ко мне голову — лица в темноте видно не было — и ударил.

— Фомин, всех на восточный откос, лицом в гаолян. Бить на вспышки, только в гаолян. Вдоль насыпи не стрелять: оттуда придёт Крылов. — Павла я нашёл в темноте по голосу: он что-то шептал Лю. — Павел. Китайцам лечь за насыпь, на западный откос, и не вставать, что бы ни было. Кто побежит в гаолян — пропал, там ночью своих не разбирают.

Павел перевёл шёпотом, Лю Шэн повторил за ним громче, и китайцы легли.

Стук Петрова, наверно, было слышно до самого Каменного: удар, пауза, второй удар. Между ударами шуршал гаолян, и шуршал он везде одинаково. Я лежал на восточном откосе рядом с Ерёминым, с револьвером в руке, и в плече тупо ныло: револьвер я вытащил неловко. Ерёмин дышал часто и шёпотом рассказывал мне, что у них гаолян не сеют, сеют овёс, а овёс шуршит иначе, ласковее, и будь тут овёс, он бы японца за версту услыхал.

— Ерёмин.

— Молчу, ваше благородие. Молчу.

Он промолчал с десяток ударов сердца.

Из гаоляна справа и спереди, совсем близко, сверкнуло сразу несколько вспышек, и пули зазвенели о рельс у меня над головой. Петров на шпалах обругал костыль, который от выстрела ушёл криво. Фомин заорал во всю глотку, и после ночного шёпота это было как паровозный гудок над ухом:

— По вспышкам! Ниже бери! Пли!

Цепь ударила залпом, потом вразнобой. Из гаоляна отвечали часто и зло, вспышек становилось больше, и с каждым залпом они сдвигались вдоль насыпи влево, к китайцам: там искали, где у нас край. Петров стучал. Ерёмин стрелял, передёргивал затвор и ругался с выдумкой, вперемешку со смехом, тем же злым смехом, что на дрезине.

— Ах вы, сычи гаоляновые… — Выстрел. — Ах вы, полуночники некрещёные… — Выстрел и смех.

Крылова не было. Если он потерял их в гаоляне у фонарей или лёг не у той тропы, то Петрова с молотком я сам поставил им вместо мишени, и стучал он теперь по моему приказу.

— Фомин, двоих влево, к китайцам!

— Ты и ты — влево, к китайцам! Пригнувшись!

Двое скатились с откоса и побежали вдоль насыпи, а через минуту оттуда, с левого края, ударили два выстрела, и вспышки из гаоляна дальше влево не пошли.