Седрик резко выпрямился.

- Бриггс прежде служил у меня.

- Я знаю, ваша светлость. Он сам говорил об этом. А однажды явился в ливрее вашего дома, хотя я слышала, что его уже уволили.

В комнате воцарилась тишина. Теперь показания Прайса, записка Аннабелль и рассказ миссис Мерсер соединялись в одну линию. Бриггс не просто случайно оказался у Вудвиллов. Он продолжал пользоваться ливреей Хартфордов после увольнения.

- Кто мог разрешить ему это? - спросила я.

- Никто, - ответил Седрик. - Ливрею следовало сдать. Если он сохранил её, значит, кто-то не выполнил распоряжение.

- Или ему помогли получить другую, - заметил Беккет. - Это можно проверить по счетам портного.

Когда миссис Мерсер ушла отдыхать в гостевую комнату, я обнаружила, что совершенно измучена. Седрик предложил отложить обсуждение до обеда, и я согласилась. Но едва мы остались одни, он остановил меня.

- Анна, я должен сказать вам кое-что о том письме, где речь шла о завещании.

Я обернулась.

- Вы видели его?

- Нет. Но сэр Чарльз говорил мне, что намерен изменить распоряжения в пользу одного из дальних родственников. Я посоветовал ему не делать этого поспешно, пока он не убедится в злоупотреблениях.

- Вы пытались его остановить?

- Я пытался убедить его действовать законно и осторожно. Теперь понимаю, как это могло прозвучать со стороны.

- Как предупреждение человеку, который собирался лишить Элинор денег, - сказала я.

- Да.

Он не стал спорить, и от этого мне стало ещё тревожнее.

Я хотела оставить разговор на этом, но один вопрос, который прежде казался неуместным, вдруг сделался необходимым. Слишком многое в нашем расследовании держалось на старых чувствах, о которых все говорили намёками, словно само произнесение правды могло оскорбить фамильные портреты.

- Объясните мне ещё кое-что, - сказала я. - Почему сэр Чарльз вообще обратился к вам? Он ведь знал, что когда-то вы любили его жену.

Седрик медленно повернулся ко мне. Впервые за всё утро он выглядел не настороженным, а по-настоящему удивлённым.

- Знал, - ответил он. - Я никогда не скрывал этого от него. Наши отношения с Элинор закончились до её помолвки, и Чарльз был достаточно уверен в себе, чтобы не считать всякого мужчину из её прошлого соперником.

- А вы были с ним друзьями?

- Нет. Не в том смысле, который вы вкладываете в это слово. Мы встречались по делам графства, состояли в одном попечительском совете и однажды вместе урегулировали спор о границе двух владений. Он был вспыльчив, но разбирался в земельных бумагах и не терпел небрежности. Я уважал его за это. Когда он обнаружил подозрительные платежи, ему нужен был человек, знакомый и с управлением имениями, и с обстоятельствами денежных затруднений Элинор.

- Потому что вы оплачивали её долги.

- Часть долгов, - поправил он. - И это было моей ошибкой. Я полагал, что помогаю старой знакомой избежать унизительного публичного разбирательства. Она говорила, что Чарльз знает о моём участии и что речь идёт о временных затруднениях. Теперь я не уверен ни в первом, ни во втором.

- Но Чарльз всё-таки узнал.

- Он узнал о нескольких платежах и попросил показать их происхождение. Я привёз ему выписки. Не все: часть расчётов вёл мой управляющий, и я ещё не успел собрать документы. Поэтому он и передал мне свои бумаги. Он надеялся сопоставить суммы прежде, чем обвинять жену или её поверенных.

- И вы согласились защищать её даже от собственного мужа?

Седрик поморщился.

- Я согласился разобраться, прежде чем кого-либо обвинять. Но, боюсь, в тот день слишком часто просил его не торопиться. Для Чарльза это могло звучать как попытка выиграть время для Элинор. Теперь я понимаю, почему он рассердился.

Я отошла к камину. Вопрос о сэре Чарльзе получил объяснение, но вместе с ним всплыл другой, гораздо более неприятный.

- Вы когда-то сказали, что Аннабелль испортила вам жизнь, - произнесла я. - Что именно она сделала? Не вообще, не в приступе гнева. Я хочу знать, за что вы возненавидели собственную жену.

Седрик долго смотрел на огонь.

- За то, в чём она была виновата лишь отчасти, - ответил он наконец. - И за то, в чём не была виновата вовсе.

Он сел, опёршись локтями о колени, и рассказал, что после разрыва с Элинор не собирался жениться ещё несколько лет. Ему предстояло привести в порядок семейные дела, а после смерти матери он привык считать всякую привязанность опасной слабостью. Аннабелль появилась в их кругу как красивая, бойкая девушка, за которой настойчиво ухаживали другие. Она открыто искала его общества, а он позволял ей надеяться, хотя не намеревался делать предложения.

- Вы ухаживали за ней? - спросила я.

- Я танцевал с ней, сопровождал на прогулках, писал несколько записок. Для меня это было светским вниманием. Для неё, вероятно, значило больше. Я видел, как она ко мне относится, и не остановился.

Однажды после загородного приёма они оказались вдвоём в малой гостиной. Ничего непозволительного, по его словам, не произошло, но дверь была прикрыта, а несколько гостей увидели, как Аннабелль вышла оттуда взволнованной. К утру по гостиным уже ходили разговоры, будто герцог дал ей слово, а затем пытался отказаться от обещания.

- Кто пустил слух? - спросила я.

- Не знаю. Аннабелль утверждала, что никому ничего не говорила. Я не поверил. Её мать потребовала объяснений, моя тётя сказала, что молчание будет воспринято как признание, а отец Аннабелль предупредил, что репутация дочери погибнет. Я мог публично опровергнуть сплетни. Мог потребовать времени. Вместо этого я сделал предложение, уверив себя, что меня принудили.

- А её вы спросили, чего хочет она?

Седрик поднял голову, и ответ был написан у него на лице прежде, чем он заговорил.

- Нет. Я считал, что знаю. Она приняла предложение так быстро, что я увидел в этом подтверждение собственных подозрений.

Мне стало холодно, хотя огонь горел совсем рядом.

- То есть вы не знаете даже, действительно ли она устроила эту историю.

- Не знаю. И не имел права утверждать обратное. Но я повторял себе, что она заманила меня в ловушку, потому что это позволяло не признавать собственной трусости. Я боялся насмешек света больше, чем боялся сделать несчастными нас обоих.

- А Элинор?

- Элинор к тому времени уже была замужем. Но она сказала, что Аннабелль добилась своего хитростью. Я охотно поверил ей. Она знала, какие слова я хотел услышать.

В памяти всплыли страницы дневника: прежняя Аннабелль, отчаянно пытавшаяся добиться внимания мужа; её ревность, резкость, унизительные сцены. Теперь я видела начало этой цепочки, и оно вовсе не делало последующие поступки безобидными.

- Аннабелль тоже причиняла вам боль, - сказала я. - Я читала её письма. Она могла быть жестокой, устраивала сцены и пыталась управлять вами через страх скандала.

- Да. Мы оба научились ранить друг друга именно там, где больнее. Но я был старше, влиятельнее и мог прекратить это, не превращая наш брак в наказание. Я предпочёл холодность, потому что она казалась мне достойнее ссоры.

- И когда она начала подозревать Элинор в преступлении, вы решили, что это очередная попытка отомстить сопернице.

- Именно. Мне было удобно так думать.

Он произнёс последние слова едва слышно. Я не стала его утешать. Не всякая вина исчезает от ласкового прикосновения, и Аннабелль уже не могла потребовать от него объяснений сама.

- Вы понимаете, - сказала я, - что после такого рассказа мне труднее не только подозревать вас, но и доверять вам?

- Понимаю.

- Тогда почему рассказали?

- Потому что вы спросили. И потому что больше не хочу, чтобы моя жена узнавала правду обо мне из чужих намёков.

Я молчала. Мне хотелось спросить, любил ли он когда-нибудь Элинор настолько сильно, чтобы сожалеть о её замужестве, но я уже знала, что ответ не изменит прошлого. Гораздо важнее было другое: человек, стоявший передо мной, впервые не пытался сделать Аннабелль единственной виновницей несчастливого брака.