Его слова опровергает мучительное напряжение, с которым он говорит. Ему больно, а мой кол в любой момент может задеть сердце.

— Заклинание удержания переживет мою смерть. Мы умрем вместе.

Голос звучит слабо. Я не могу пошевелить ногами. Я никого не убиваю. Очень может быть, что я умру здесь, рядом с убийцей моих родителей. Беспомощная ярость заполняет горло.

Я зажмуриваюсь и напрягаюсь, пытаясь поднять то, что лежит на мне. Это каменная плита, которая раздавила бы обычного человека. Судя по огромной дыре над головой, это часть потолка. Мы находимся в старой части дома, еще до пристройки, а значит, это цельный гранитный камень, которым двоюродная бабушка заземляла свою магию. Люстра зловеще раскачивается над головой, и я отвожу взгляд, пока не успело разыграться воображение.

Я вдыхаю и напрягаю каждую мышцу, пытаясь сдвинуть камень, дрожа от усилий. Истребительницы сильны, но не настолько. Не настолько, как вампиры. Ребра протестуют. Боль взбегает по нервам от поврежденной руки. Она заживает, а я снова разодрала рану. Я вскрикиваю. Отчасти от боли, отчасти от отчаянного облегчения, что я все еще что-то чувствую.

В носу горячо нарастает раздражение.

Марк молчит. Когда я снова смотрю ему в лицо, его горло судорожно двигается, а наружу выглядывают клыки. По позвоночнику пробегает холодок страха.

— Ты снова истекаешь кровью, — хрипит он. Блядь. Я заживаю быстро, но не так быстро, как вампир. — Это неважно.

Мой звериный инстинкт напоминает, что это важно: Карина предупреждала, что очень сильный вампир может выдержать отдачу от разрушения заклинания удержания. Если, конечно, моей крови вообще хватит, чтобы удерживать его.

Ноздри Марка раздуваются, он наблюдает за мной.

Я всегда так осторожна и стараюсь не кровоточить перед добычей. Это побуждает некоторых вампиров совершать невероятные подвиги силы, особенно когда они голодны. В историях говорится, что Марк голоден всегда.

Но сейчас он выглядит так, словно умирает от голода. Его зрачки расширяются. Руки сжимаются в кулаки. Во рту горчит от адреналина, но я ничего не могу сделать, кроме как смотреть на него.

Если повезет, пепел с моего кола уже отслаивается и попадает в его кровь. Его голова безвольно откидывается, но признаков отравления не видно. Я разглядываю его. Представляю его где-нибудь на поле боя — огромного, залитого кровью, с мелькающими клыками.

Густые ресницы обрамляют его глаза, посаженные под резкими, словно рассеченными бровями. Нос аристократический. Кажется, слово «патрицианский» могли придумать специально для него. Он выглядит как предводитель армий. Как человек, привыкший отдавать приказы и видеть, как им повинуются. Шея сильная и массивная, плечи и руки созданы для убийства. Даже ладони большие. Ловкие на вид, но крупные — такие, чтобы удерживать огромные мечи. Бедра и икры достаточно мощные, чтобы управлять боевым конем, выкрикивая приказы легионам.

Единственное мягкое в нем — темные волосы и полные губы. Волосы выглядят шелковистыми. Густые, почти черные и взъерошенные.

Есть истребительницы, которые влюблялись в вампиров. Карина одержима такими историями. Истребительницы, которых притягивала нежить и которым невозможно было устоять перед ее чарами. Клыкошлюшки. Некоторые даже становились зависимыми от крови. Они так жаждут укуса вампира, что готовы отказаться от всего остального в жизни.

Я никогда не стану такой.

Вампиры по самой своей природе хищники. Они заманивают добычу, и даже их внешность — не более чем блестящая безделушка перед ребенком.

Марк делает именно это: прижимается головой к камню, тяжело опустив веки. Даже сейчас он бессознательно пытается склонить меня освободить его. Его губы размыкаются, и показывается кончик клыка.

— Давай договоримся, — хрипит он. — Сними заклинание, и я уберу камень.

— Я не заключаю сделок с дьяволом.

Я снова толкаю каменную плиту. Паника, которую я так старалась не допустить, теперь с головокружительной скоростью поднимается внутри.

— Ты дура.

Я смотрю на него в упор.

Он обнажает клыки.

— Знаешь, сколько раз я был на волосок от смерти? У тебя даже здравого смысла не хватает согласиться на то, что тебе предлагают, чтобы выжить. — Он презрительно фыркает. — Я все равно со временем исцелюсь, мое тело вытолкнет твой проклятый кол, а ты умрешь. Ты недостойна убить меня, если даже себя спасти не смогла.

Недостойна.

От ненависти к нему дыхание перехватывает. Она становится еще сильнее оттого, что его слова бьют в какую-то фундаментальную часть меня. Я ненавижу его за то, что он унижает меня, и за то, что он прав. Ненавижу себя за то, что у меня нет магии, которой обладали родители, и за то, что я слишком слаба, чтобы сразиться с ним.

— Я никогда не стану с тобой договариваться. Ты убил моих родителей. Ты разрушил мою жизнь. И что с того, если на этом она закончится? — Я оскаливаюсь. Голос дрожит. — По крайней мере, я заберу тебя с собой.

Он замирает так, что мне становится не по себе.

— Я убил твоих родителей?

— У вампира вдруг проснулась совесть? — спрашиваю я с горечью.

— Когда? — Его взгляд скользит по моему лицу.

— Мне было восемь. Ты убил их всего в пятидесяти милях отсюда.

— Лет двадцать назад или около того?

— Так ты признаешь это?

— Я ничего не признаю. — Он склоняет голову. — Продолжай.

Какой же высокомерный. Просто, блядь, невероятно высокомерный. Мысли путаются. Он практически признал, что был там. Неужели он хочет, чтобы я заново пережила прошлое потехи ради?

— Расскажи мне, — приказывает он.

— Ладно.

Я роняю руки на пол.

— Мы ехали домой. Днем начался шторм. Ты стоял посреди дороги. Родители были осторожными. Очень осторожными. Но не в тот день. В машине я вела себя как заноза в заднице: требовала перекусить, кричала. Помню, как пинала спинку папиного сиденья. — Я качаю головой. — Не знаю, зачем я тебе это рассказываю.

— Разумеется. У нас же целая вечность впереди. — Он хрипло… посмеивается? — Мы умрем медленно, истребительница.

Его слова отзываются у меня в животе чем-то холодным и острым.

— Ты был там. На дороге. — Слова вырываются сами. Я столько раз прокручивала эти воспоминания в голове, что их острые края давно должны были притупиться. Мне не должно быть трудно рассказать ему все. Я снова смотрю на потолок, прячась от его взгляда. — Я умоляла родителей помочь тебе. Сказала им, что ты турист. Мама выскочила из машины, решив, что ты ранен. В тот день родители как раз обсуждали выслеживание вампира. Бывшего гладиатора. Не думаю, что она когда-нибудь ожидала увидеть бывшего гладиатора, спокойно идущего по тихой проселочной дороге. Отец понял, что происходит, набросил на меня одеяло нашей собаки и приказал лечь на пол. Но он все равно опоздал.

Я стараюсь говорить сухо, без эмоций, но даже сама слышу, как дрожит голос. Я не рассказываю ему, как тогда время словно замедлилось, как каждый крик казался настолько пронзительным, будто мог пробить барабанные перепонки.

— Я видела тебя. Твой рот был в крови. Ты склонился над ними, как животное.

Теперь я смотрю на него. Лицо его словно высечено из гранита. Глаза черные.

— Во что я была одет?

— В длинный черный плащ. Больше ничего я не видела.

Его веки дрогнули и закрылись, а губы беззвучно зашевелились, прежде чем он произнес:

— Это был не я. Это был мой брат.

— Ты лжешь.

Слова вырываются у меня против воли.

— Я не могу лгать. Ты это знаешь. — Голос его звучит почти мягко.

Мне не нужна его жалость. Я зажмуриваюсь, зная, что вампир не способен лгать, и все равно отказываясь в это верить. Я тщетно толкаю каменную плиту, из горла вырывается звериный рык. Хочется свернуться вокруг боли, как я делала после кошмаров в детстве. Двадцать лет. Двадцать, блядь, лет я жила с этим, а теперь оказывается, что ошибалась. Как это… Как я могла… Дыхание становится поверхностным.