— Я больше не могу ждать. Не буду. Я не такая, как мои родители.

Она упрямо сжимает губы. Моя лучшая подруга сильна и духом, и сердцем. Она знает, как сильно я скучаю по родителям. Бесчисленное количество ночей она помогала мне с заклинаниями.

— Ты можешь умереть.

— Ну и что. — Я машу рукой. — Я могу умереть в любую ночь.

Она хмурится.

— Я не хочу собирать твои части тела по газону.

Я шевелю бровями.

— Тебе повезло, что у меня нет газона. К тому же он наверняка ест аккуратно. Старики всегда такие.

Карина кривится, но я вижу, что она начинает сдавать.

— Можешь забрать все мои вещи, — канючу я. — Даже пикап.

— Мне не нужны твои вещи, — выпаливает она. — Особенно этот металлолом, на котором ты ездишь. Я хочу, чтобы моя подруга осталась жива.

— А я разве сейчас живу? — Я улыбаюсь ей вполсилы, но она не отвечает улыбкой. Только тыкает пальцем в край бумажного полотенца. — Я хочу думать не только о мести. Хочу завести питомца. Только не одну из кошек, которых ты вечно пытаешься мне подсунуть. Может, попробовать новые рецепты выпечки. Выходить куда-нибудь чаще раза в неделю. Может, даже вступить в городской совет.

Поднятая бровь говорит сама за себя.

— Ладно, может, не это. Но ты понимаешь, о чем я. Я живу лишь наполовину. Мне нужна полноценная жизнь. Мне нужно убить его и жить дальше.

Поскольку она моя лучшая подруга, она прекрасно понимает, что для меня значит убить убийцу моих родителей, и вместо того чтобы спрашивать, почему месть может сделать меня счастливой, просто вздыхает и поднимается со стула.

— Я помогу, — говорит она, сжимая мою руку. — Приготовлю зелье прямо сейчас. Он может выследить тебя уже сегодня вечером.

— Отлично, — бодро отвечаю я, хотя совершенно не чувствую этой бодрости. Я делаю вид, пока сама не поверю, но прямо сейчас? Кажется, до завтрашнего утра я могу и не дожить.

Глава 3

ЛИЯ

Несколько часов я трачу на подготовку дома: пропитываю кровью половицы, активируя защитные заклинания, и надеюсь, что искры магии истребительницы в моей крови хватит. Мои защитные чары слабее тех, что когда-то создала двоюродная бабушка, и я боюсь, что заклинания удержания окажутся недостаточно сильными. Каждый раз, когда я об этом думаю, я сжимаю рукоять доставшегося мне от нее кинжала и заставляю себя выбросить эти мысли из головы. За десять лет, что я стала истребительницей, я убила как минимум пятьдесят вампиров. Марка Антония я тоже убью.

В этот день я сплю на диване, оставив защитные чары полностью открытыми. Просто беспечный кролик, ожидающий большого злого волка. К телу привязаны четыре кинжала и три ясеневых кола. Колья постоянно впиваются в бок, но около полудня я наконец засыпаю.

Около семи вечера я просыпаюсь от резкого толчка. Глазам требуется время, чтобы привыкнуть к тусклому свету гостиной. Затаив дыхание, я замираю. Я слышала звук. Точно слышала. Вот он. Скрип дерева в прихожей, а потом тишина.

Если я слышу его, значит, и он слышит меня. Я заставляю сердце биться медленнее и бесшумно сползаю с дивана. Я знаю каждую скрипучую, древнюю половицу, даже в темноте, и обхожу их все, крадучись босиком к прихожей. Самое сильное заклинание удержания находится здесь, под железной люстрой, там, где прихожая с одной стороны разветвляется к гостиной и кухне, а с другой — к библиотеке.

Из темноты вырезается силуэт. Замирает. Я поднимаю кинжал. Длиной он четырнадцать дюймов⁵, и я предпочитаю его более хрупким кольям, особенно когда противник превосходит меня в дальности атаки. Кольями не порежешь так, как кинжалом. Их лучше использовать для смертельного удара. Пробивший сердце ясеневый кол мгновенно убьет вампира. Освященный серебряный кинжал заставит его истекать кровью и замедлит.

Темнота расплывается, тени скользят по мраку в прихожей. Я делаю обманное движение влево, но меня с силой вжимает в твердую стену. С такой силой, что перехватывает дыхание. Я судорожно втягиваю воздух, словно выброшенная на берег рыба, которой суждено умереть кровавой, жестокой смертью, если она не сумеет прийти в себя.

— Ты, — рычит Марк Антоний.

Я вижу только клыки длиной с мой мизинец и глаза настолько серебряные, что кажется, будто они сами служат источником света. Его пальцы сильнее сжимают мое запястье.

— Я, — выдавливаю я, прежде чем вывернуться из захвата, пригнуться и на одном только инстинкте, выработанном многочисленными схватками с вампирами, проскользнуть под его мощной левой рукой. Легкие горят. В темноте я почти ничего не вижу.

Ему же это наверняка не мешает.

Его глаза светятся, и серебро в них медленно затягивается чернотой, пока не остается лишь едва заметный серебряный ободок, похожий на солнечную корону.

Сердце колотится в груди, как у кролика, хотя именно этого я и хотела. Я легла спать в надежде на эту схватку. Он пришел.

Слишком, блядь, темно. И он слишком тихий.

В историях говорится, что он играет со своей добычей. Марк Антоний — бывший римский гладиатор. Боец арены, дослужившийся до звания военачальника. Предводитель армий, которого так и не удалось укротить. Жестокий. Мстительный.

Как и все вампиры, он наверняка наслаждается страхом.

А я чувствую на языке обжигающий вкус страха, тяжело дыша. Я нащупываю ясеневый кол. Мне нужен всего один быстрый удар. Один маленький шанс. И он превратится в пыль.

Давай, Лия.

Мои глаза лихорадочно шарят по теням. Я почти в панике ощущаю, насколько расширились зрачки. Клянусь, раньше в прихожей никогда не было так темно, но кажется, будто он крадет весь свет.

Я заставляю себя сосредоточиться, тянусь чувствами истребительницы к окружающему пространству, используя обостренный слух, доставшийся мне от мамы. Ты можешь лучше. В силе и скорости мне с ним не сравниться, но в выдержке? Мотивации?

Я чувствую его в темноте — странный, почти приятный холодок в глубине сознания, словно кто-то провел пальцем вдоль позвоночника, а потом что-то прошептал мне на ухо.

Вот.

Я резко разворачиваюсь. Бросаюсь вперед.

Мимо.

Он быстрее. Рука на горле. Клыки у лица. И эти глаза. Серебряные, как холодное пламя ада. Именно там ему и место.

— Вампир, — скалюсь я.

— Истребительница, — рычит он. — Ты совершила тяжкую ошибку.

Его акцент ни на что не похож. Латинский. Он вырос, говоря на латыни. Это чувствуется в его речи: слова звучат грубо, округло и низко.

Я борюсь за воздух. В его взгляде словно вспыхивает искра, когда он всматривается в мое лицо. Губы размыкаются в беззвучном рыке.

Я яростно полосую его кинжалом. По краям зрения все темнеет, и я заставляю себя думать. Под рукавом у меня спрятан кол, закрепленный на механизме быстрого сброса. Я обмякаю и поднимаю запястье. Мне нужен воздух, нужен воздух, нужен… Я судорожно вдыхаю, когда механизм срабатывает одновременно с тем, как он хватает меня за запястье.

Кол пробивает мне ладонь насквозь. Я кричу от жгучей боли. Марк Антоний отскакивает, оскалив клыки, глаза его дикие. Обходя меня по кругу, он раздувает ноздри.

Ладонь горит от крови, но от страха внутри все леденеет. Я не могу сжать пальцы левой руки. Пальцы правой крепко стискивают рукоять кинжала.

Никогда не проливай кровь рядом с вампиром.

Марк Антоний известен тем, что перед сражениями морит себя голодом. На арене или поле боя при первой крови он впадал в режим берсерка. Он убивает без разбора. Друга. Врага.

Моих родителей.

Я представляю, что перед смертью они видели именно это. Черные глаза. Острые, как кинжалы, клыки.

Эта мысль толкает меня вперед — я делаю обманное движение влево, а затем молниеносно разворачиваюсь вправо. Он уклоняется.

Почему он со мной не сражается?

— Что ты натворила? — хрипло произносит он. — Как ты притянула меня сюда?