— Ханна живет в городе, дружище. Если мы ее задержим, ей придется ночевать здесь.

— Ты предлагаешь ей диван, Зак? — Эсси распахнула свои большие голубые глаза с видом самой невинности. — Мы с Браксом сегодня остаемся в Лоудстаре, так что его домик занят. Ханне придется остаться у тебя.

Зак закинул руку на спинку дивана. Кончики его пальцев задели мое ухо, и по коже побежали мурашки.

— Разумеется, я предложу Ханне кровать. Я джентльмен, дорогая.

Я отметила, что он не сказал, где будет спать сам.

Я также отметила это обращение. «Дорогая». Он часто так говорил. И «сахарок» тоже. Я, Эсси, случайные знакомые, если женщина не была ему родственницей, она становилась «дорогой», «сахарком» или «милая».

А вот «герцогиня» — это было что-то новое. И, насколько я могла судить, предназначенное исключительно для меня.

Я не знала, как к этому относиться. Это комплимент или оскорбление? Может, он считает меня заносчивой снобкой.

— Листай дальше, Бен, — подтолкнул Адам. — Покажи ей фотографии моей младшей сестры.

Я вскинула голову от удивления.

— Сестры?

Адам, Бракс, Джеймс и Эсси разразились смехом.

— Что? — спросила я, переводя взгляд с одного на другого. — Чего я не понимаю?

— Историю о том, как Зак получил свое имя, — ухмыляясь, сказал Бракс. — Хочешь рассказать ее сам, сестренка, или мне?

— Я расскажу, — вмешался Тед. — Ты все переврешь.

Я посмотрела на Зака, чтобы понять, как он реагирует на поддразнивания, но он, похоже, совсем не возражал.

— Давай, пап.

— Все было так, — начал Тед. — Дженни всегда хотела большую семью. Мы сошлись на пяти детях, если нам повезет. У Дженни была идея идти по алфавиту, от А до Е. Всю первую беременность она уверяла, что ей все равно, мальчик будет или девочка, но в глубине души она очень этого хотела. Она мечтала, чтобы первым был мальчик — Адам, а пятым ребенком стала девочка по имени Ева.

Он сделал паузу, уставившись в пустоту, вспоминая.

— Забавно, правда? Во всем остальном она была рациональной, но об этом мечтала так, как большинство людей мечтает выиграть в лотерею.

— В каждом из нас есть капля безумия, — сказала я. — Это и делает нас интересными.

Тед усмехнулся.

— Еще как, Ханна. Еще как. В общем, следующим был Бракс. Снова мальчик. Дженни любила наших сыновей больше всего на свете, но они были еще тем испытанием. Не настолько, чтобы отпугнуть нас от идеи третьего ребенка, но достаточно, чтобы мы надеялись на девочку. Дженни молилась о ней каждую ночь. Имя уже было выбрано — Шарлотта. Она была так уверена, что родится девочка, что отказалась узнавать пол у врача. Просто взяла и накупила девчачьей одежды.

Зак подтолкнул меня локтем.

— Переворачивай страницу, герцогиня. Увидишь сама.

Я перевернула страницу.

И вот он — младенец Зак, в розовом комбинезончике с вышитыми радугами и в розовых носочках с рюшами на крошечных ножках. Это было почти самое милое, что я когда-либо видела. У меня заныли яичники.

— О боже, — выдохнула я. — Ты был очарователен.

Зак ухмыльнулся.

— Я всегда так считал. И мама тоже. И, клянусь, ни секунды я не чувствовал себя нелюбимым. Но в тот день, когда я вылез из нее мальчиком, это ее подкосило. Она сразу поняла, к чему все идет, и не собиралась быть матерью пятерых шумных парней. Она положила этому конец тут же. Пропустила букву «Ш» и сразу перешла к «З».

— И вот так Зак получил свое имя, — с невозмутимым видом добавил Тед.

Я улыбнулась и продолжила листать, наблюдая, как мальчишки растут — из малышей превращаются в уже вполне больших детей. Розовые комбинезончики исчезли после первых трех месяцев, и Зак стал носить обычную мальчишескую одежду. А потом, когда Заку было примерно семь, попалась фотография: он и мама на диване, на коленях плед, а на ногах — пушистые розовые тапочки в виде зайчиков.

Пушистые розовые тапочки-зайчики.

Рядом со мной Зак резко вдохнул, потом коротко рассмеялся.

— Это тот год, когда Адам и Бракс нашли старые мои детские фотографии и поняли, что я вообще-то должен был быть девочкой. Так что на Рождество они подарили мне розовые тапочки-зайчики. А в открытке написали: нашей сестре Шарлотте.

Адам и Бракс переглянулись и ухмыльнулись.

— Шарлотта была такая милая, — сказал Бракс. — Я по ней скучаю.

Зак закатил глаза.

— В общем, шутка была над ними, потому что я, черт… — он бросил быстрый взгляд на Бена и прочистил горло. — Потому что мне они чертовски понравились. Когда мама в первый раз заболела, я на свои карманные деньги купил ей такую же пару. Мы надевали их, когда вместе смотрели фильмы, если ей было плохо после химии.

Он провел большим пальцем по фотографии так, словно гладил маму по волосам.

— Она всегда жаловалась, что у нее мерзнут ноги.

Комната на мгновение погрузилась в тишину.

А потом теплый смех Зака прорезал внезапную печаль, повисшую над семьей при воспоминании о болезни Дженни, и, как солнечный луч, разогнал мрак.

— Черт, а я был милым.

Щит снова встал на место.

Нет, не щит. Скорее силовое поле. Потому что дело было не только в нем. Он защищал и свою семью. Он смеялся, чтобы им стало легче. И это работало.

— Мы любим тебя в любом виде, Зак, но если Шарлотта вдруг захочет к нам заглянуть, мы будем рады, — усмехнулся Адам. — И обязательно сделаем фотографии.

Тапочки были рождественским подарком. Так он мне и сказал тем утром, когда я застала его голым за поеданием лапши. Но это никак не могла быть та же самая пара, что подарили ему братья. Подростковые тапочки не налезли бы на его нынешние ноги.

Эти тапочки подарила ему мама.

Я подвинула фотоальбом так, чтобы он лежал у нас обоих на коленях — наполовину на нем, наполовину на мне. Под корешком, в узкой ложбинке между нашими бедрами, я нащупала его руку и сжала.

Потому что я знала: в этих тапочках для него не было ничего смешного.

11 Зак

Ханна не осталась ночевать на ранчо. Она скормила мне какую-то отговорку про ранний подъем, чтобы успеть в библиотеку, и про то, что лучше сделать сложную часть сейчас, чем вставать еще раньше завтра. Это звучало логично, и мне следовало бы почувствовать облегчение — день выдался длинным.

Но я его не почувствовал.

Мама всегда говорила, что у меня мозг как у двухлетки. Мне жизненно необходимо движение, телесная активность, но при этом я легко перегружаюсь от избытка эмоций — не важно, моих или чужих. И когда это происходит, мозг закатывает истерику. Как переутомленный малыш, он наотрез отказывается сделать единственное, что нужно, — просто, черт возьми, отключиться.

Так что я и не испытал облегчения, когда Ханна не осталась на ночь, потому что все, чего мне хотелось перекатить ее сладкое тело под себя и трахать до тех пор, пока я вообще перестану что-либо чувствовать. Вместо этого я лежал без сна, тело зудело, словно у змеи во время линьки, а мозг, как кино, прокручивал события последних сорока восьми часов.

Я была замужем в четырнадцать.

Ты уверена?

Возня с братьями.

Розовые плюшевые тапочки с зайцами.

Ханна сжимает мою руку.

Ханна сжимает мою руку.

Ханна сжимает мою руку.

Ханна написала мне ближе к середине утра и предложила встретиться на обед в «У Джо». К тому моменту я уже пять часов был на ногах, возился с животными, и, черт возьми, устал. Уснуть удалось где-то около трех ночи — всего за полтора часа до того, как будильник зазвонил в четыре тридцать. До ее сообщения у меня были грандиозные планы тихонько вернуться в домик и урвать немного сна.

А потом она написала и приоритеты тут же поменялись.

Когда я пришел, Ханна уже была в «У Джо» и сидела в угловой кабинке у дальней стены. Я не опоздал, просто она пришла раньше. Наблюдать за Ханной постепенно становилось одним из моих любимых занятий, и я позволил себе пару секунд именно этим и заняться. Она принесла с собой вышивку. У меня было ощущение, что она вообще никуда не ходит ни без книги, ни без шитья. Как и мне, ей нужно чем-то занимать руки, чтобы голова могла разложить все по полочкам.