И она это сделала. Эта чопорная библиотекарша меня удивила. Не только тем, что согласилась. А тем, как именно. В ту секунду, когда она нажала зеленую кнопку, она включилась полностью и была на моей стороне. Это было не я против нее. Это было я против секундомера, а она болела за меня.

Возможно, мне стоило бережнее отнестись к избитому телу, но теперь, несмотря на ломоту, я не мог заставить себя пожалеть об этом. Эти шестьдесят секунд были ближе всего к нормальности, что я чувствовал с тех восьми секунд, которые изменили все. В нашу дурацкую игру я вложился целиком, ничего не оставив.

Все или ничего.

Так я и жил.

Отдавать все было легко. А вот жить с тем, что больше нечего отдавать, оказалось куда сложнее.

Может, выкладываться в гонке с секундомером было глупо, хотя наверняка нашлись бы люди, которые сказали бы, что и езда на необъезженных лошадях — не самый умный выбор. В любом случае нога болела бы так или иначе. Что значит еще немного боли?

Победный визг Ханны стоил каждой лишней ломоты.

— Рад видеть, что ты снова улыбаешься, — сказал отец, подъезжая к нам у забора. Он с осторожной легкостью сел на Ксандера.

— О чем ты? Я все время улыбаюсь, — сказал я. И знал, что это правда. Я за этим следил.

Голубые глаза отца скользнули по моему лицу.

— Не так. Не в последнее время.

Легким нажатием каблуков в бока Ксандера он вышел вперед. Он направился на запад, тогда как я собирался повернуть на восток, чтобы ехать навстречу солнцу, а не позволять ему палить в затылок. Сегодня на мне была бейсболка, а не ковбойская шляпа, и вообще мне нравилось ловить закат. Но если бы я это сказал, отец обязательно высказался бы о моем выборе головного убора. Его не волновало, что ковбойские шляпы сейчас не так распространены, как в его молодости, и что младшее поколение предпочитают бейсболки. Он наденет Stetson даже в могилу.

— Джеймс сказала, что ты собираешься помочь библиотеке с родео, — сказал отец, пока мы медленно ехали шагом, проверяя по дороге поваленные перекладины и ослабшие проволоки. — Похоже, сегодня утром эта тема всплыла у них в швейном клубе.

— Так и есть. — Я задумался, что еще там всплыло. Мой член, скорее всего. И явно не в хорошем смысле, хотя был момент, когда она садилась в машину, и я определенно почувствовал… интерес.

Мне нужно было перестать думать о щиколотках этой женщины. Так люди и обзаводятся неловкими фетишами. Не стандартными — со втулками и веревками. А такими, за которые потом стыдно перед друзьями и семьей.

— Ты не обязан этого делать, — сказал отец. Его голова была наклонена к забору, лицо скрыто тенью шляпы. Но я знал, что на забор он не смотрит. Он следил за моей реакцией. — Никто не стал бы тебя винить, если бы ты передумал.

Как он мог так думать, проведя с Ханной Белл хотя бы пять минут, для меня было загадкой. Она бы совершенно точно винила меня, если бы я сдал назад. Ее неодобрительный взгляд — страшная штука, и я совсем не горел желанием снова оказаться под его прицелом. Как она смотрела на меня вчера в баре, когда я вытирал кровь с губы, будто вместе с ней стирал и ее последнюю надежду.

И все же она хотела, чтобы я выиграл нашу дурацкую игру.

Я задумался об этом. О дерзости — верить в кого-то, несмотря на все доказательства, что не стоит. Я покачал головой.

— Твоему телу здорово досталось, Зак, — продолжал отец, неверно истолковав мои мысли. — Та авария была травмирующей. На восстановление нужно время.

Я почесал затылок, который уже начинал чувствовать полуденное солнце.

— Я всегда знал риски, пап. Сломанная нога, треснувший позвоночник, переломанные ребра… Я и раньше травмировался. Это не первое мое родео. — Ухмылка далась легко, несмотря на резкий спазм где-то внутри.

Отец продолжал изображать, что ищет повреждения на заборе, хотя на самом деле высматривал трещины во мне. Мужчины Хейл никогда не славились умением справляться с сильными чувствами — и это еще мягко сказано. Детсадовцы были устойчивее, чем разбитый Хейл. И это длилось не днями и не неделями — тянулось месяцами, а то и годами. После смерти мамы отец больше года прикладывался к бутылке виски. Когда мать Бена ушла от Адама, он зарекся от женщин на целое десятилетие, пока не встретил Джеймс.

По моему опыту, разбитое сердце умело ставило жизнь на паузу. А если было что-то, что я, черт возьми, ненавидел, так это стоять на месте.

Я не умел показывать большие чувства. Я умел показывать большие поступки.

Раньше, во всяком случае. Раньше.

И вот он снова — тот самый обрыв.

Мне нужно было двигаться, и я сжал икрами бока Мисси, подгоняя ее вперед. Ее корпус мягко покачивался. Бедра пока не ловили нужный ритм, но я чувствовал себя чуть менее зажатым, чем двадцать минут назад. В последнее время телу требовалось время, чтобы разогреться.

Я занялся перекладиной, прогнившей насквозь. Этим следовало заняться еще несколько месяцев назад, но в эту часть участка мы выбирались редко. Эти пастбища простаивали с тех пор, как не стало мамы, — поэтому они идеально подходили для зоны подготовки к родео Ханны.

— Думаю, это поле можно использовать под парковку. Для участников, которые привезут лошадей из других городов. — Я огляделся и указал на дальний забор. — А там поставить биотуалеты. Рядом, но не слишком.

— Биотуалеты? — переспросил отец.

— Да. Они нам понадобятся. Нельзя, чтобы люди целый день тусовались на ранчо, пили пиво и воду и не имели места, куда сходить. И я знаю, что ты не хочешь пускать их всех в большой дом.

— Верно, — нахмурился отец. — Об этом я как-то не подумал.

— Вот и хорошо, что Ханна каким-то образом вышла на меня, — сухо сказал я. — Несмотря на все твои старания.

Отец виновато скривился.

— Мы все о тебе переживаем, знаешь.

— Как я уже говорил, это не первое мое родео. Черт, это даже не первая травма. Меня уже выбрасывало из седла.

— Ты всегда был крепким, — сказал отец, снова подойдя к забору и на этот раз внимательно осматривая мою работу. — Ты получил травму, но снова сел на лошадь. Тебя ничто не удерживает на земле. У тебя есть характер, сын. Я провел немало бессонных ночей, переживая, что родео сломает твое тело, но ни разу не боялся, что оно сломает твой дух.

Я усмехнулся.

— Ты меня знаешь, пап. Со мной всегда все будет в порядке.

Ложь легла на грудь легко, даже несмотря на то, что браслет на левом запястье ощущался как чертовы кандалы. Это было то, что им от меня нужно. Отцу, маме, братьям. И это было то, что у меня хорошо получалось — быть светлым пятном, когда все тяжело. А, черт, разве не всегда было тяжело? Всегда что-то пряталось в тени, готовое утащить тебя вниз, стоит только ослабить хватку. Они бы не справились с правдой, что иногда тени тянут и меня.

Поэтому я врал.

Сразу обратно в седло. Таково было правило и оно значило куда больше, чем казалось. Это был образ жизни. Разумеется, никто не лез обратно на лошадь со сломанной костью или сотрясением, без врачей. Но в ту же секунду, как ты заживал, пора было пробовать снова. Стоило подождать слишком долго и страх находил лазейку. А поселившись, он плохо уходил.

За десяток лет в родео я сломал несколько костей, отбил каждую часть тела и заработал пару сотрясений. И каждый раз возвращался на арену, как только врач давал добро. В этот раз я не мог.

Впервые в жизни я не мог снова сесть на лошадь.

И я был чертовски напуган.

4 Ханна

Я поднесла книгу к лицу и глубоко, с восторженным смешком вдохнула ее запах. Электронные книги удобны, но аромат чернил и бумаги каждый раз трогает душу.

Сегодня был день книг.

Книги — моя самая большая любовь на свете. Я обожаю их слегка затхлый бумажный запах. Обожаю обещание, скрытое на страницах. Одни книги — это открытие. Новый взгляд, новый мир, новое чувство. Другие — теплые объятия. А многие — и то и другое сразу. И никогда не знаешь, что именно тебя ждет, даже если кажется, что знаешь. Никогда не угадаешь момент, когда откроешь книгу и найдешь слово, фразу, мысль, от которой сердце начинает биться чаще.