— Ладно. Все хорошо. Тебя любят, Ханна. Эта любовь безопасна. И если единственный способ доказать тебе это — отпустить тебя, значит, так и будет. Я отпущу.

Я не стала его останавливать — ни когда он отстранился, ни когда оделся, ни когда вышел за дверь.

Слезы продолжали литься.

Но ни одной из них я не чувствовала.

30 Зак

Адам: Ты сегодня вообще собираешься выйти из своей хижины или как?

Бракс: Не заставляй нас приходить за тобой.

Зак: Да пошли вы к черту.

Адам: Как скажешь. Бракс?

Бракс: Буду там через пять минут.

Разбитое сердце — чушь собачья, и мириться с этим я не собирался.

Нет, я собирался остаться здесь и слиться со своим старым диваном с потрескавшейся кожей, пока все не пройдет. А если следовать обычной траектории мужчин Хейлов, то пройдет это где-нибудь через годик.

Но братья есть братья — даже этого они мне не дали.

Сначала я решил, что если проигнорировать долбежку в дверь, они уберутся. Но это только взбесило их и сделало еще громче. Я оттолкнулся от дивана, подпитываемый праведной яростью, и рванул дверь.

— Чего? — рявкнул я.

— Вот это мы и хотим выяснить, — сказал Адам, когда они протиснулись мимо меня в хижину.

Бракс скрестил руки, как директор школы перед неуправляемым учеником.

— Что, мать твою, на тебе надето?

Я выпрямился, полный достоинства, в розовых тапках с кроликами, черных боксерских трусах и кардигане Ханны, оставленном в моем пикапе и наброшенном на голые плечи, как шаль. Было непонятно, чем для меня был ее невыветривающийся запах — адом или спасением.

— Это мой дом. Я ношу что хочу. Если не хотите на это смотреть, вы знаете, где дверь.

— Ты уже два дня здесь забаррикадировался. Что происходит? — спросил Адам.

— Два дня? Папа год прикладывался к бутылке виски, когда умерла мама. — Я ткнул пальцем в Адама. — А ты ходил мрачнее тучи десять лет, когда от тебя ушла первая жена. — Я развернулся к Браксу. — А ты годами таскался за Эсси, как дворовый хулиган, пока наконец обманом не затащил ее под венец.

— Это была твоя идея, — напомнил Бракс.

— Я только что пережил две операции и был под завязку на обезболивающих. Мой тезис в том, что если я гнию на диване всего два дня — это полностью укладывается в льготный период, когда мужчины Хейлов ведут себя как гребаные катастрофы из-за женщин.

— Подожди… подожди. — Адам уперся ладонью в стену, будто вот-вот рухнет. — Ты хочешь сказать, что все это из-за девушки?

Бракс недоверчиво фыркнул.

— Нет. Быть не может. Единственная проблема Зака с девушками — запомнить их имена.

Я бросил на них мрачный взгляд и снова опустился на диван, точно попав задницей во вмятину, которая медленно становилась постоянной.

— Знаете, мне уже порядком надоело, когда мне рассказывают, что я чувствую или не чувствую.

Ты меня не любишь, Зак. Тебе так кажется из-за секса.

Слова Ханны все еще звенели у меня в голове. Чушь. Полная чушь. Я знал, что люблю Ханну, так же точно, как знал, что моя кровь вросла в землю этих колорадских равнин. Это был факт.

И все же она говорила так уверенно. И это заставляло сомневаться. Не в моих чувствах — тут я был тверд. А в том, что, возможно, я стоял очень далеко от того места, где стояла Ханна. Возможно, для нее все, что между нами было, — не больше чем сексуальная химия.

А потом я вспомнил ее слезы.

Моя девочка что-то ко мне чувствовала. И это ее пугало.

Я и не мог ее за это винить. То, что я чувствовал к ней… черт. Это пугало и меня. И меня, между прочим, никто не вынуждал жениться на родственнице в четырнадцать лет.

Так что да. Любовь — это чертовски страшно.

Я натянул свитер Ханны на лицо, отгораживаясь от мира, особенно от двух надоедливых братьев, которые никак не хотели понять, что разговор окончен.

— Не может быть, чтобы дело было в девушке, — пробормотал Адам так, будто пытался убедить самого себя. — Единственная женщина, с которой он общался после несчастного случая, — та библиотекарша. Ханна.

— Ханна? — переспросил Бракс. Раздался тяжелый глухой стук его ботинок по деревянному полу, и свитер бесцеремонно сорвали у меня с головы. — Что ты с ней сделал, Зак?

Ничего, кроме того, что научил ее получать оргазм с мужчиной и влюбился в нее.

— Ничего, — буркнул я и дернулся за свитером.

Бракс держал его вне досягаемости и мрачно смотрел на меня сверху вниз.

— Тогда почему она сегодня выглядела как с того света, когда пришла ко мне в офис подписывать бумаги по родео?

— Она выглядела как с того света? — У меня свело живот. Рад ли я был крошечной возможности, что Ханне так же паршиво, как и мне? Конечно, нет. Но и несчастным от этой мысли я себя не чувствовал.

— Блять, Зак, — огрызнулся Адам. — Она дружит с Джеймс и Эсси. Ты не можешь просто… — Он провел рукой по небритой челюсти. — Она библиотекарь, бога ради. Это не одна из твоих фанаток с пряжками, которым нужен быстрый трах и плевать, позвонишь ты потом или нет. Она хорошая.

Ярость выплеснулась через край.

— Не смей, черт возьми, рассказывать мне, какая она. Я ее знаю, ясно? Я знаю, что библиотеки для нее важны, потому что она считает: доход не должен быть преградой к знаниям. Я знаю, что она называет свою кошку шлюхой и вовсе не считает это оскорблением. Я знаю, что ей нравится придумывать истории о незнакомцах, что в любовных романах она обожает, когда побеждают женщины, и что если другу нужна помощь, она бросит все и поедет через всю чертову страну спасать лошадь. И, к слову, она не милая, зато она добрая.

Я выпрямился перед остолбеневшими братьями и шагнул к Браксу.

— А теперь отдай мне этот чертов свитер, иначе я так перекрою тебе внутренности, что по сравнению с этим то, что со мной сделал Ураган, покажется пустяком.

Молча Бракс протянул мне ее свитер, и я тут же накинул его на плечи и вдохнул запах Ханны.

— Черт возьми, — сказал Адам. — Черт возьми, да ты в нее влюблен.

— Это не имеет значения, — пробормотал я, отворачиваясь от них обоих. — Она не чувствует того же.

Во всяком случае, она думает, что не чувствует. А даже если это говорил страх, она заслуживала, чтобы я принял ее слова всерьез. Она делала так же со мной — снова и снова. До сегодняшнего дня.

Ну, ты могла бы выйти за меня.

Если бы я мог вернуться назад и заклеить себе рот скотчем, я бы это сделал. Не потому, что это было неправдой. Я не собирался это говорить, но имел в виду каждое чертово слово. Просто она была не готова это услышать.

— И что ты собираешься с этим делать? — спросил Адам. — Вечно тут сидеть не выйдет. Прошло всего два дня, а тут уже затхло.

— И не забывай, что говорили врачи, — вставил Бракс. — Валяться в постели целыми днями — только усилит боль.

— Я не валяюсь в постели. Я гнию на диване.

Но он был прав. Болело все. Просто ни одна мышечная боль не могла сравниться с болью в груди.

Будь Ханна здесь, она бы уже заставила меня записаться к массажисту. А потом напомнила бы о другом обещании, которое я ей дал.

Черт.

Я же пообещал.

Я с трудом поднялся на ноги, простонав.

Она разбила мне сердце, но будь я проклят, если нарушу обещание, данное ей.

31 Ханна

Ткнуть. Потянуть. Ткнуть. Потянуть. Ткнуть. Потянуть.

В вышивке было что-то почти гипнотическое. Удовлетворяющий щелчок, когда игла прокалывала туго натянутое полотно. Нить, которую тянешь до упора. И снова. И снова. Один стежок — всего лишь капля цвета, но тысяча превращается во что-то красивое. Мне не нужно было думать или чувствовать. Голова могла молчать. Сердце — неметь. Это не имело значения. Рисунок, который я создаю иглой и ниткой, все равно в итоге будет красивым.