— Ты не спишь, — уличил меня Зак.

— Я в порядке. Я отлично выспалась прошлой ночью.

Он наклонил подбородок, разглядывая меня, а потом снова перевел взгляд на дорогу.

— Правда? — в его голосе прозвучало самодовольство.

Наверное, справедливо. Я спала как убитая целых шесть часов — спасибо его волшебному языку. Я до сих пор не до конца это понимала. За годы я подарила себе немало оргазмов, но ни один из них не был таким. Настолько… интенсивным. Это заставляло меня задуматься, не внушала ли я себе что-то все это время. Будто всю жизнь прожить на Аляске, будучи уверенной, что знаешь, что такое тепло, а потом вдруг оказаться в Аризоне в разгар лета.

— А ты как спал? — спросила я, потому что знала: отдых ему дается нелегко.

— Не хуже обычного.

Я решила не принимать это на свой счет. Вместо этого восприняла как вызов. Каждый заслуживает глубокого, спокойного сна, который приходит после полного удовлетворения тела, и, черт возьми, я собиралась ему это обеспечить — так или иначе.

Он включил радио и покрутил ручку, пока не нашел что-то без помех. Разумеется, кантри. Здесь другого почти и не было. Кантри, классический рок и консервативные разговорные шоу.

Заиграла та же самая песня, которую мы вчера слышали уже миллион раз. Я тихо напевала и смотрела в окно, на сельскую Монтану. Белые вершины гор обнимали далекий горизонт. В основном тянулись открытые поля с редкими коровами, но время от времени мы проезжали мимо кучек домов — одни полуразвалившиеся, другие красивые, словно с открытки.

Как бы там ни было, у меня были вопросы. У меня всегда были вопросы.

— Как ты думаешь, где они работают? — задумалась я вслух.

— Кто? Те, кто здесь живет? — Зак выглянул сначала в мое окно, потом в свое. Пожал плечами. — В основном на ранчо. На заправках, в больницах, школах. Наверняка где-нибудь поблизости есть и магазин «все за доллар». Плюс мы рядом с несколькими национальными лесами и парками — там тоже многие работают.

— Национальный парк. Наверное, там интересно работать.

— Ага, — согласился Зак. — Если не считать людей.

Я удивленно посмотрела на него.

— Но тебе же нравятся люди.

— Мне нравится их развлекать. Убирать за ними — не особо.

Я рассмеялась. В библиотеке мне тоже доводилось убирать за людьми. Это не всегда было приятным опытом.

Мы проехали мимо женщины, которая подметала крыльцо с таким видом, будто давала ему урок.

— Она каждое утро ест овсянку, — сказала я. Это был комплимент. — И ее муж — придурок.

Это не требовало пояснений.

Зак фыркнул.

— Может, он вчера доел последнюю овсянку и забыл внести ее в список покупок.

Я покачала головой.

— Нет. Маргарет никогда не живет на грани. У нее в кладовой запас овсянки на месяц вперед. Готова поспорить, он забыл про годовщину.

— Ага, значит, ее зовут Маргарет? — Зак не отрывал взгляда от дороги, но я видела, как у него собрались смешинки у глаз. — Ладно. Но Джимми не забыл годовщину. Он прочистил унитаз ее любимой лопаткой, и теперь она не может смотреть на нее так же, как раньше.

— Нет! — взвизгнула я, смеясь. — Зачем ему это?

— Он клянется, что она теперь чистая, — совершенно серьезно сказал Зак. — Но она говорит, что она осквернена. И до сих пор пахнет дерьмом.

— Фу! Нет! — я закрыла рот руками, продолжая смеяться так, что защипало глаза.

— А ведь это ее особенная лопатка, та самая, которой она мешает тесто для кексов и вафель.

— Зак, — прохрипела я.

Дом Маргарет и Джимми давно остался позади, но вскоре мы проехали еще один ряд домов и для них мы тоже придумали истории. Я всегда была такой. Или, по крайней мере, стала такой с тех пор, как покинула коммуну и поняла, что люди живут самыми разными жизнями, о которых я раньше даже не задумывалась. Меня не слишком интересовали великие приключения или сокрушительные катастрофы. Больше всего меня завораживала обыденность, потому что жизнь и состоит из нее. Обычные мгновения, нанизанные одно за другим, как жемчужины, и лишь оглядываясь назад, когда время их отполирует, можно увидеть, как богато они сияют.

Это было забавно — проживать свой собственный обычный момент и одновременно придумывать обычные моменты людей, которых я больше никогда не увижу и, возможно, даже не вспомню.

Но с Заком этот момент ощущался необыкновенным.

Как и планировалось, мы прибыли в центр обработки лошадей раньше Reliable Trucking. И на этом все хорошее закончилось.

— В каком смысле — не продается? — потребовал Зак.

Мистер Биллер, управляющий площадкой, явно был недоволен его тоном.

— В самом прямом. Ни одна из этих лошадей не продается. Они все выкуплены и оплачены, каждая до единой. Лошадей заклеймят как предназначенных на убой, а после обработки их отправят на пограничный пункт и вывезут в Канаду.

Глаза Зака сузились.

— Ну, это чертовски плохо, потому что…

— Спасибо за уделенное время, сэр. Зак, идем, — я схватила его за руку, готовая при необходимости применить силу, лишь бы вытащить его оттуда. Я сразу поняла, что спор проигран. Нам нужен был новый план, а его сложно придумать, если Зак сидит в камере за нападение.

К счастью, он не стал сопротивляться. Он вылетел за мной следом, выглядя так, будто способен поджечь здание одним взглядом.

— Ублюдок, — процедил он. — Я сейчас позвоню на бойню в Альберте. Скажу, что заплачу вдвое больше рыночной цены.

— Хорошо, — сказала я и, пока Зак отошел звонить, медленно повернулась, осматриваясь вокруг.

Здесь было, наверное, около тысячи лошадей. В куда худшем состоянии, чем те, что мы видели на аукционе вчера. Худые, с потухшими глазами. Ни конюшен, ни стойл, ни навесов. Только металлические загоны и штабеля тюков сена по периметру. И людей почти не было. Лошадей оставили самих по себе. Любой мог подойти и погладить.

Или увести.

— Черт! — Зак ударил телефоном о бедро. — Никто не берет трубку.

Подъехал грузовик с новыми лошадьми. Я прикрыла глаза ладонью от резкого солнца и прищурилась, разглядывая эмблему на двери кабины. Это был не Reliable Trucking.

Зак снова принялся звонить на бойню. Я продолжала наблюдать. Один из работников завода неспешно подошел помогать с разгрузкой. Кузов грузовика был подогнан вплотную к чему-то вроде старого грузового контейнера, который открывался прямо в загон. Лошади выбежали из машины, проскакали через контейнер и оказались в загоне. Работник закинул внутрь сено и исчез.

Интересно.

— Зак, — позвала я.

— Они все еще не отвечают. Да что за хрень? Кто вообще отвечает за этот бардак? — выругался он. Его плечи поникли, злость сменилась безнадежностью. — Я правда думал, что мы выиграем. Думал, что сможем его спасти.

— Мы еще не проиграли. У меня есть идея, — я постучала пальцем по подбородку. — ЧБСЭП?

— ЧБСЭП? — повторил Зак. — И что это значит?

Улыбка расползлась у меня по лицу.

— ЧБСЭП. Что бы сделала Эсси Прайс?

20 Зак

Оказалось, что украсть лошадь с бойни до смешного легко.

Никто не обратил на нас ни малейшего внимания, когда я вошел в загон. Шум поднял только Красный ураган. Его только что выпустили после долгих двадцати четырех часов в грохочущем, вонючем, трясущемся грузовике, и возвращаться обратно в этот контейнер он не собирался. У меня было чувство, что он знает: по ту сторону его ждет еще один грузовик, и участвовать в этом он не намерен. Красный ураган всегда был слишком умным себе же во вред.

Он дергался, высоко закидывал голову, не давая дотянуться, и мне потребовалось время, чтобы накинуть недоуздок на нос и за уши. Но в конце концов я справился и подтянул его морду к своей так, чтобы мы смотрели друг другу в глаза.

— Я вообще-то пытаюсь спасти тебе шкуру. Проявил бы хоть каплю благодарности.

Красный ураган фыркнул, и, клянусь богом, это прозвучало как ругательство. Я сидел на нем три раза и помнил каждый. Первый раз был победным. Во второй он вышиб меня из седла через семь и три десятых секунды. А в последний… ну, будем считать, что там ничья.