Я знал, что и он помнит тот последний заезд. Именно поэтому он и оказался здесь, на этой чертовой откормочной площадке, ожидая, когда его заклеймят буквой S — на убой. Он был здесь потому, что слишком хорошо запомнил наш последний выход и отказался повторять это снова.

Так что да, я понимал: тот заезд он помнит. Но не думал, что он помнит меня. И все же, может, в моем присутствии было что-то знакомое, что-то хорошее, из-за чего он решился рискнуть. Его ноздри раздулись, и он опустил голову.

Может, он мне доверился. А может, заметил лошадь в соседнем загоне — лежащую на боку, неестественно неподвижную. Может, уловил запах смерти.

Как бы то ни было, он позволил провести себя обратно через контейнер и почти рысью зашел в коневоз, прицепленный к моему пикапу.

За рулем сидела Ханна, двигатель уже работал, и в ту секунду, как я оказался на пассажирском сиденье, она рванула с места, даже не дожидаясь, пока я пристегнусь.

— Из тебя чертовски хороший водитель для побега, — сказал я, устраиваясь поудобнее.

— Я не хотела, чтобы кто-то попытался нас остановить. Тогда пришлось бы их переехать.

Ее взгляд метнулся в зеркало заднего вида, плечи поднялись к ушам — она проверяла, нет ли погони.

Я усмехнулся.

— Переехать?

Ее губы сжались в жесткую линию.

— Пе-ре-ехать.

И в этот момент я понял, что мертвую лошадь она тоже видела.

Ханна подключила телефон к панели и вбила адрес Джеремайи. Я поморщился, когда на экране появились указания. До ранчо Мерси Ривер было семь часов езды. Конечно, до Аспен-Спрингс все равно оставалось четырнадцать часов, если без пробок и аварий, так что Красному урагану предстояла еще одна долгая дорога, хочет он того или нет. Все лучше, чем бойня.

Вот только попробуй объясни это лошади.

Навигатор сообщил, что к Мерси Ривер мы приедем ранним вечером. Ханна позвонила брату, предупредила его. Он сделал вид, будто слышит об этом впервые, хотя мы оба знали, что он отслеживает ее по телефону. Зато в голосе у него звучала неподдельная радость, так что я решил воздержаться от выводов, пока не познакомлюсь с ним лично.

Пока Ханна вела, я отодвинул сиденье до упора, вытягивая забитые мышцы, и воспользовался моментом, чтобы заняться делами по благотворительному родео. Все складывалось удачно. Вчера вечером Бракс прислал мне копии всех нужных разрешений, и теперь я открыл их на телефоне и стал разбираться, что к чему. Большую часть я, честно говоря, не понял, но Бракс приложил подробные пояснения, и это спасало.

— С разрешениями все в порядке, — сказал я Ханне, продолжая листать документы. — И контракт на биотуалеты тоже пришел. Я переслал его отцу.

Я отметил себе, что надо будет потом напомнить. Бумажная волокита отцу никогда не давалась.

— Отлично. Спасибо.

Она быстро улыбнулась и снова вперилась взглядом в дорогу. Я заметил еще по пути в Шелби, что Ханне не на сто процентов комфортно вести мой пикап с прицепом, а теперь, когда в прицепе ехала живая лошадь, тем более. Но она ни разу не пожаловалась, и я знал: предложи я вести всю дорогу, она бы отказалась.

Наверное, мне следовало бы чувствовать вину, в конце концов, именно мое чертово сломанное тело заставляло ее так упираться и брать на себя половину нагрузки. Но я не чувствовал. Ни капли. Она справлялась отлично. Страх не делает человека беспомощным, и я ни секунды не сомневался, что она довезет нас до ранчо Мерси Ривер целыми и невредимыми. Даже если для этого придется весь путь вцепиться в руль побелевшими пальцами.

И тут я кое-что про нее понял.

Она везет этот прицеп. Носит одежду, которую с детства считала греховной. Тащит дикого ковбоя на уроки секса. Черт, я даже представить не мог, сколько смелости понадобилось, чтобы сбежать от больного ублюдка, за которого она вышла замуж, оставить семью и начать новую жизнь в мире, который, должно быть, казался ей научной фантастикой.

Ханна Белл чертовски хорошо умела делать то, что ее пугало.

И больше всего на свете я хотел быть тем мужчиной, который стоит рядом, пока она это делает. Если понадобится — защищает, но в основном просто поддерживает.

— Я тебе говорила, что школьная команда по конной выездке согласилась выступить? — спросила Ханна.

Я покачал головой, и она продолжила:

— Собиралась сказать, но из-за всей этой истории с Ураганом вылетело из головы. Я говорила с их тренером в пятницу. Все решено. Они выступят в четыре, прямо перед закрытием.

— Отлично. Добавлю в расписание.

Поскольку мы делали небольшое мероприятие и работали всего на одной арене, события не могли накладываться друг на друга. Еще нужно было время между выступлениями, чтобы при необходимости привести арену в порядок и подготовиться.

— Кстати, я написал нескольким знакомым с родео насчет участия в соревнованиях по лассо. Их имена привлекут больше зрителей. Они сказали, что с радостью приедут.

— Здорово!

От радости она даже убрала одну руку с руля и хлопнула себя по бедру, будто аплодируя мне одной ладонью. Я рассмеялся.

— Спасибо тебе еще раз за все это. Честно говоря, в тот вечер, когда я зашла в Painted Cat, я думала, что шансов мало. Ты же даже в библиотеку не ходишь. Я была готова уговаривать и подкупать, а ты не заставил меня делать ничего из этого. Я не знаю, почему ты сказал «да», но я так рада, что ты согласился. Без тебя я бы с этим не справилась.

Я пожал плечами, одновременно купаясь в ее похвале.

— Это же родео. Как тут отказаться.

Я говорил «да» почти на все, о чем меня просили. Дрянная работа на ранчо, мелкие и крупные услуги, подвезти домой. Так что помощь с родео… Я до безумия скучал по родео, и было чертовски больно смотреть, как ковбои укрощают взбрыкивающих коней, зная, что для меня это больше никогда не повторится. Но от этой боли я не любил родео меньше. Конечно, я сказал «да».

Правда была в том, что почти любой мог бы попросить меня помочь с организацией родео, и я бы согласился.

Другая правда заключалась в том, что если бы Ханна Белл попросила меня встать на голову, полностью голым, и спеть весь текст The Cowboy in Me посреди Аспен-Спрингс, я бы сделал и это.

Карта не врала. Вскоре после заката мы свернули с шоссе на длинную гравийную дорогу. Но Ханна не расслабилась. Если уж на то пошло, она стала еще более напряженной.

— Чувствую себя обязанной тебя предупредить. Джеремайя… — она прикусила губу. — Ну, вообще-то он большой плюшевый мишка. — Пауза. — Медведь гризли.

Я усмехнулся.

— Я не переживаю, герцогиня.

Она бросила на меня сомневающийся взгляд, который ясно говорил: зря.

— Ладно, — я тихо рассмеялся. — Тогда расскажи о нем.

— Мы росли одинаково. В общине. Его изгнали, когда ему было четырнадцать. Старейшины сказали, что он согрешил и сможет вернуться, когда покается. Но даже не объяснили, в чем именно был грех. Просто высадили его на окраине города в двух часах езды и оставили выживать. — Ее голос взлетел от возмущения. — И он был не единственным. Мальчишек отправляли прочь десятками. Каждый год изгоняли еще нескольких.

Я нахмурился.

— Зачем им это было нужно?

Для меня это плохо укладывалось в голове. В такой сельской общине, с жестко заданными мужскими и женскими ролями, разве не нужны крепкие мужские руки для работы?

— Я много об этом думала после того, как ушла. Они ведь никогда не изгоняли девочек. И, думаю… вот в чем дело. У всех мужчин было по нескольку жен. Минимум три, а иногда и больше. Но рождаемость не меняется сама по себе, если ее специально не менять. Всегда получается почти поровну мальчиков и девочек. Женщин просто не хватало, если каждый мужчина рассчитывал на троих.

Мне стало дурно.

— Черт возьми… Как он выжил?

— В том городе, где его оставили… Такое случалось так часто, что там появились общественные организации, которые устраивали Потерянных мальчиков, так они называют изгнанных детей, в приемные семьи и групповые дома. В семнадцать он пошел в армию.