Я быстро подсчитал.

— Значит, я у тебя шестой по счету. Должен сказать, дорогая, это слегка задевает мои чувства, — протянул я с ковбойской ленцой, щедро сдобрив слова обаянием и показав ямочки, чтобы было ясно, как мало меня это на самом деле волнует.

Но она осмелилась воспринять меня буквально и посмотрела на меня серьезными голубыми глазами.

— Я о тебе думала. Просто не была уверена, что ты — вариант после травмы. Но Эсси сказала, что ты восстановился достаточно и у тебя сейчас есть свободное время.

Достаточно. Для чего, черт побери? Точно не для езды на необъезженных лошадях — это я знал.

— Полагаю, так и есть, — пробормотал я в кружку с пивом.

— Так ты согласишься? — с надеждой спросила она.

— Я подумаю.

Но я уже знал, что скажу «да». Я всегда говорил «да». Я допил пиво и махнул Джейни, прося еще одно.

— Тебе? — спросил я Ханну. — Этот раунд за мной.

— Если мы тут надолго, я возьму пино гриджио. Спасибо.

Она залезла в свою огромную бесформенную сумку и достала планшет.

— Не беспокойся, развлекать меня не нужно. Я справлюсь. Скажи, когда будешь готов ехать.

Похоже, разговор был окончен. Я расплатился за напитки и ушел с пивом к бильярдным столам — в бильярд я после аварии играл не хуже, чем до нее. В следующий раз, когда я посмотрел в сторону Ханны, она уже с удовольствием углубилась в книгу, потягивая вино, выглядя при этом одновременно совершенно не к месту и удивительно комфортно.

Нет. Точно не для меня.

Но я посмотрел на нее снова — просто чтобы убедиться.

Дважды.

Ханна

Это было несправедливо — я проснулась, пахнущая грехами, в которых на самом деле не участвовала.

Сигаретным дымом от никотиновых зависимых, сбившихся у входа в Painted Cat и даже не подумавших отвести выдохи, когда я проходила мимо.

Затхлым пивом от парня, который толкнул кружку мне в спину.

Одеколонами — и мужскими, и женскими.

Я понюхала свитер и поморщилась.

Фу.

Я ни секунды не верила, что Зак будет готов к восьми утра. Не после шести бутылок пива, которые он выпил прошлым вечером. Утренние работы на ранчо и родео — это одно, но я не могла ожидать, что мой швейный клуб перевесит его похмелье. Он меня даже не знал.

Если не считать имени.

И того, как он его произнес — будто действительно знал меня. Я привыкла, что люди смотрят сквозь занудную девчонку с носом в книге или вышивке. Меня это устраивало. Я чувствовала себя комфортно, оставаясь невидимой. Даже если иногда это больно жалило.

Зак Хейл — золотая звезда родео Аспен-Спрингс, у которого, наверное, было столько зарубок на спинке кровати, что дерева уже не осталось, — был последним человеком, от которого я ожидала хоть какого-то внимания.

Но заметить — это одно, а заботиться — совсем другое. И хотя я верила, что Зак из тех добродушных, вечно благожелательных типов, похожих на золотистого ретривера, которые всегда хотят как лучше, я не собиралась ставить свою репутацию на то, что он вытащит похмельное тело из постели только ради того, чтобы я не опоздала в швейный клуб. Поэтому я стояла у него на пороге ровно в семь пятьдесят две.

Я все же дала ему шанс и сначала постучала.

Выждав подходящую паузу, я прижала ухо к двери, прислушалась — и, не услышав никаких признаков жизни, толкнула ее.

И застыла.

Потому что там был Зак. Совершенно точно бодрствующий. Он стоял у окна, в лучах утреннего солнца, с черными наушниками на ушах, в пушистых розовых тапках-зайцах и без единой нитки одежды между ними. В широкой ладони он держал белую миску и закидывал в рот лапшу рамэн палочками. Он должен был выглядеть нелепо, но при утреннем свете, скользящем по его вылепленным мышцам, словно жидкое золото, он выглядел бы не более совершенным, даже если бы Микеланджело вырезал его из мрамора.

Я почувствовала, как жар разливается от щек к горлу, но Зак, похоже, вовсе не смутился. Он не вскрикнул и не попытался прикрыться. Вместо этого он глянул на часы на духовке и втянул еще одну порцию лапши.

— Ханна, — сказал он чуть громче обычного, и я вздрогнула. Он уронил палочки в миску и стянул наушники, оставив их на шее. — Будешь завтракать? — спросил он уже нормальным тоном.

Я не так уж легко теряю самообладание, но, господи.

Пушистые розовые тапки-зайцы.

— Глаза у меня тут, Ханна Белл, — сказал он.

Пойманная на том, что смотрю вниз — на тапки, а не туда, — я дернула взглядом к его лицу.

— У меня мерзли ноги. Тапки — рождественский подарок. — Он ухмыльнулся. — Завтрак? Это мое личное средство от похмелья. Рамэн и имбирный эль.

— Нет, спасибо. Я возьму что-нибудь у Джо по дороге в библиотеку. — Я посмотрела на часы. Семь пятьдесят пять. — Если успею. Ты сказал, что будешь готов к восьми.

— И буду. Не забивай свою хорошенькую головку, милая. У меня еще пять… четыре минуты. Вполне достаточно.

У меня отвисла челюсть, когда он снова спокойно принялся есть рамэн. Голым. Будто искренне считал, что четырех минут более чем достаточно, чтобы из тапок-зайцев превратиться в полностью одетого человека.

У меня начал дергаться глаз.

Он с любопытством посмотрел на меня.

— Ты там в порядке, сахарок?

— Все нормально, — соврала я, разваливаясь внутри. Не потому, что лишние пять минут испортили бы мне день. Скорее всего, вообще ничего бы не изменили. И все же тревога от того, успеет ли он к собственному дедлайну, заставляла давление ползти вверх.

— Если бы ты хотела, чтобы я был готов в семь пятьдесят девять, надо было так и сказать.

— Нет, все нормально. — Я показала ему зубы в том, что задумывалось как спокойная, беззаботная улыбка. Судя по тому, как расширились его глаза и как последний кусок лапши ушел вниз с булькающим кашлем, попытка провалилась.

— Мне нужна всего одна минута. — Он наклонил миску к губам и втянул последние глотки бульона. Линии на его горле двигались в глубоких глотках. Он вытер рот тыльной стороной ладони и бросил пустую миску и палочки в раковину. — Засекай.

— Что? — спросила я.

Было сложно осмыслить его слова, когда девяносто девять процентов моего мозга было занято тем, как его тело превращает самые обыденные движения в поэзию. Даже то, как он слегка прихрамывал, бережно щадя ногу, которую ломал несколько раз на родео, выглядело изящно. И в тапках-зайцах. Это не должно было быть возможно.

— Засекай, — повторил он. В глазах мелькнул вызов. — Шестьдесят секунд.

Засекать? Он стоял совершенно голый и хотел играть в игры? Вся ситуация была абсурдной. Зак Хейл был явно человеком глубоко несерьезным, а я… я никогда в жизни не была легкомысленной.

Меня это не беспокоило. Мне нравилось, какая я есть.

Но то, как Зак смотрел на меня, заставило захотеть проверить его. Убедиться, способен ли он на то, что я считала невозможным. Я хотела, чтобы он меня переубедил. Хотела, чтобы он меня впечатлил. И почему-то все это совсем не казалось глупым.

Я достала телефон и смахнула к секундомеру в приложении с часами.

— Поехали.

Он не замешкался ни на долю секунды — секундомер это подтверждал, — пнул тапки и перекувырнулся через спинку дивана. Приземлился на подушки с мягким отскоком, который тут же вернул его на ноги — уже с парой черных боксеров в руке.

Удобно, что корзина с чистым бельем стояла прямо там. Хотя мне и стало любопытно, как давно она там находится.

Зак оперся о подлокотник для равновесия, натянул белье до середины бедер, затем длинной рукой за спиной ухватил джинсы. Обе штанины он надел разом и подтянул джинсы и белье вместе.

Мой взгляд был приклеен к стремительно растущим цифрам.

— Двадцать пять секунд, — предупредила я.

Он натянул через голову белую футболку. Я уделила целую миллисекунду сочувствию своей будущей версии, которой больше никогда не доведется увидеть этот пресс.