— Тридцать три секунды, — сказала я.

Он просунул руки в красную фланелевую рубашку в клетку. Когда пальцы потянулись к вороту, словно он собирался застегнуть эту чертову рубашку, у меня вырвался тихий стон отчаяния. Он рассмеялся.

— Да шучу, милая.

Когда я четко сказала:

— Тридцать девять секунд, — он уже натягивал шерстяные носки.

Он сунул правую ногу в один потертый ковбойский сапог у двери, затем уперся боком в стену и взялся за левый.

— Стоп не жми. Еще одна вещь.

— Пятнадцать секунд осталось, — в голосе звенели нервы.

Зак запустил руку в беспорядок из курток и шапок на стене и вытащил кожаный ремень с блестящей красной пряжкой. Он с грубой сноровкой продел ремень в шлевки джинсов — у меня пересохло во рту. Его пальцы были такими ловкими. Металл звякнул о металл, когда он застегнул пряжку.

— Время.

Я нажала стоп.

— Пятьдесят восемь секунд.

Его самодовольная ухмылка могла бы растопить снег.

— Ну надо же. И ровно восемь.

Он упер руки в бедра, и мой взгляд последовал за ними, уткнувшись в кошмар под названием пряжка от ремня между ними. Это был прямоугольник из вишнево-красной эмали размером с мой кулак. Золотыми блестящими буквами на нем красовалось слово ОСЕДЛАЙ, а под ним — ковбой на вздыбленном бронко.

Я задумалась, сколько женщин приняли это приглашение. Не то чтобы мне было важно. Но задумалась.

— Поехали, милая, — сказал он, открывая дверь и пропуская меня вперед. — Не хочешь же ты объяснять своему швейному клубу, что опоздала, потому что пялилась на мой пах.

— Я не пялюсь, — прошла я мимо с уничтожающим взглядом. — Я ослепла. Мои глаза так потрясены твоей пряжкой, что подняли бунт.

Он хмыкнул.

— Я бы обиделся, но, судя по тому, что на тебе надето, можно предположить, что ты не знаешь, о чем говоришь.

Я открыла машину, хмуро глянув на себя.

— И что не так с тем, что на мне надето?

— Да ничего. Просто скажи, где портал в тысяча восемьсот пятьдесят второй. Не хочу случайно в него провалиться.

— Мне нравится моя одежда. Она удобная.

Я приподняла юбку до середины икры, чтобы сесть в машину и не волочить ткань по земле. Зак наклонил голову набок, а вместе с ней и все тело, будто пытался разглядеть, что у меня под юбкой. Но этого не могло быть. Во-первых, под таким углом он видел максимум мою щиколотку. Во-вторых, пусть Зак и был, возможно, единственным мужчиной в Аспен-Спрингс, который знал мое имя, у него были совершенно очевидные предпочтения в женщинах — и я под них не подходила.

— Что ты делаешь? — прямо спросила я.

Он резко выпрямился.

— Пытаюсь понять, что такого удобного в юбке, которую тебе постоянно приходится подтягивать, чтобы просто сесть.

Я закатила глаза.

— Это куда удобнее, чем быть зажатой джинсами.

Правда была в том, что когда я в четырнадцать лет уехала из поселения в Неваде, я страшно радовалась возможности носить джинсы и майки — как все остальные девочки, которых я видела на заправках и в придорожных кафе по дороге на ранчо брата в Вайоминге. Они казались такими беззаботными. Такими обычными. Но я никак не могла избавиться от ощущения, что в обычной одежде выгляжу странно. Мне казалось, что все на меня смотрят. Мне было не по себе.

Поэтому теперь я носила длинные юбки, как все девочки в поселении. Забавно, но, хотя я понимала, что такая одежда выделяет меня, мне было в ней спокойно. Я чувствовала себя собой.

Я вырулила на грунтовую дорогу, которая еще пару километров тянулась до гравийки, прежде чем мы наконец выбрались на асфальт. Ранчо Путеводная звезда было, наверное, раза в три меньше, чем раньше — когда прапрапрапрадед Зака купил эту землю во время золотой лихорадки девятнадцатого века, если верить старым картам и актам, которые мы хранили на микрофишах в библиотеке. Но все равно это были сотни акров. Пастбища тянулись до самых гор.

— Вон там, — сказал Зак, когда мы подпрыгнули на кочке у пастбища на окраине участка. — Там будем ставить зону подготовки.

— Какую зону? — рассеянно спросила я, целиком сосредоточенная на том, чтобы вывести мой двенадцатилетний «Субару» отсюда целым. — Парковку и все остальное.

— Для твоего родео.

Это привлекло все мое внимание.

— Ты правда сделаешь это? — пискнула я. — Поможешь мне?

Он ухватился за руль и вырулил нас вокруг резкой ямы, потом откинулся назад с легкой улыбкой.

— Да, Ханна Белл. Давай сделаем это чертово дело.

Зак дал мне достаточно времени, чтобы принять душ, переодеться и накормить кошек до того, как мне нужно было быть в библиотеке. Аннабель, Лилиан, Иви, Дейзи и лорд Сент-Винсент — названные в честь персонажей моей любимой книжной серии — явно недоумевали, что я провела ночь не дома, но с радостью обвились вокруг щиколоток, показывая, как счастливы моему возвращению. Все, кроме Аннабель — моей старой серой полосатой кошки, которая скорее умрет, чем проявит незаслуженную нежность.

Мой маленький бунгало находился в двух милях от библиотеки. Аспен-Спрингс был городом, ориентированным на машины — точнее, на пикапы, — но я любила ходить пешком, когда позволяла погода. Потребовалось два года, чтобы люди перестали кричать мне из окон, предлагая подвезти. Теперь они просто проезжали мимо, сигналя или махая рукой.

Сегодня было прекрасно — идеальный день для бодрой прогулки, несмотря на вчерашнюю внезапную метель. Здесь любили говорить: если тебе не нравится погода, подожди пять минут — она изменится. Правда, не всегда к лучшему. Аспен-Спрингс уютно устроился в Скалистых горах, между Фронт-Рейнджем и Сан-Хуаном, и погода тут бывала такой же дикой, как и пейзажи.

На газонах лежали островки снега, а в самых темных тенях — более глубокие сугробы, но дорога была чистой, как и тротуар… когда он вообще был. Колорадское солнце — сила, с которой приходится считаться.

К тому моменту, как я добралась до «У Джо» — единственной кофейни в радиусе двадцати миль, — мой желудок уже был готов съесть сам себя от голода. Сетевые рестораны здесь запретили десятилетия назад, что звучит мило и очаровательно, пока не наступит три часа ночи, ты в десятый раз бормочешь «еще одну главу» и готов пойти на убийство ради бобрито с щедрыми комками сыра или горячей соленой картошки фри.

Зато в «У Джо» каждый день пекли свежую выпечку и держали приличный выбор чая. Джо Рамирес, которую никто и никогда не называл Джозефиной, была где-то между пятьюдесятью пятью и семьюдесятью пятью. Трудно сказать. Седые пряди в короткой стрижке, гладкая смуглая кожа без единой морщинки и сухощавое телосложение, напоминавшее балерину.

И чувства юмора у нее не было вовсе. Я знала это потому, что при нашей первой встрече заметила, как удачно, что ее зовут Джо — сленговое название кофе, учитывая выбранную профессию. Она посмотрела на меня так, будто я заговорила на латыни.

Наверное, ровно так же, как я сегодня утром смотрела на Зака.

Возможно, она уже слышала эту шутку.

Я позволила себе клюквенно-апельсиновый маффин и чашку хорошего «Эрл Грея». Сидеть и нормально завтракать времени не было, поэтому я доела его на ходу, пока шла квартал от «У Джо» до библиотеки. Быстро заскочив в дамскую комнату, чтобы смыть с рук жир от маффина и не испачкать ткани, я обнаружила всех уже собравшимися в единственной многофункциональной комнате.

— Ты не во вчерашней одежде, — сказала Джейни, когда я вошла.

Джеймс, Хлоя и Эсси перестали разбирать свои вышивальные проекты. Они посмотрели на меня, потом на Джейни.

— А почему она должна быть во вчерашней одежде? — спросила Хлоя. Она наклонила голову, и я почти увидела, как у нее в голове закрутились шестеренки. Она знала, где Джейни работает по пятницам, так что далеко крутиться им не пришлось. — О-о-о, это что, «утренний путь стыда»? — завизжала она.

— Я просто подвезла Зака домой, и все, — сказала я. Не то чтобы я была против одноразовых связей — для других людей. Я однажды попробовала. Это оказалось не мое. — Ты обещала, что ничего не скажешь, Джейни.