— Знаешь, многие женщины не кончают только от проникновения, — сказал он легко, словно это был самый обычный разговор за приготовлением завтрака. — Большинству нужна стимуляция клитора.

Я бросила на него мрачный взгляд через плечо, доставая из холодильника яйца, молоко, грибы и шпинат.

— О, правда? Спасибо, — пропела я. — А то я и не знала, как работает мое тело, прожив в нем всего каких-то двадцать девять лет. Хорошо, что нашелся мужчина, который мне это объяснит.

— Ладно, понял. — Он невесело рассмеялся и поднял руки в универсальном жесте капитуляции. — Я просто говорю, тебе не нужно со мной стесняться. Быть с тобой голым — это привилегия, и нет ни черта такого, на что я бы не сказал «да». Скажи, как тебе нравится, чтобы тебя трогали, и я научусь. Или, черт возьми, трогай себя, пока я в тебе. Это чертовски заводит.

Если бы все было так просто. Я покачала головой и занялась яйцами.

— Я пробовала. Не раз. Для меня это не работает. Хотела бы, чтобы работало. Ты даже не представляешь, как сильно я этого хочу. Ты знаешь, каково это — трогать себя, когда кто-то смотрит, знать, что он рассчитывает на тебя, что ты должна довести это до конца, и не мочь? Даже когда это твое собственное тело, ты просто не можешь. Я скажу тебе, как это ощущается, Зак. Это ужасно. Это унизительно. Это…

К своему полному ужасу я почувствовала, как в глазах защипало. Я быстро отвернулась, проведя рукавом халата по лицу. Потом глубоко вдохнула и взбила яйца с плеском молока. Я не собиралась срываться.

— Эй. — Он забрал у меня венчик и отодвинул миску, потом повернул меня к себе. — Эй. Тебе не в чем себя винить. Я просто хочу, чтобы тебе было хорошо. И как бы это ни происходило для тебя — это идеально. Ладно? Прости.

— Дело не в тебе. Это был… — я махнула рукой, не желая тратить дыхание на его имя.

— Понимаю. — Зак оперся о столешницу, обрамляя мое тело своими мускулистыми руками, и посмотрел на меня прищуренным взглядом. — Милая, мне понадобится имя и последний известный адрес.

Я фыркнула со смешком, несмотря на себя.

— В этом нет необходимости. Правда. Его сейчас нет в моей жизни, и, если честно, это было не только его виной. Это я. Проблема во мне.

— Ты много чего, Ханна, но проблема — точно не из этого списка. А тот, кто заставил тебя так думать, — мудак.

Я покрутила пояс халата и вздохнула.

— Он вел себя как придурок, но он был не совсем неправ. Я не могу кончить с другим человеком. И не потому, что не знаю, как работает мое тело, или потому, что мне стыдно просить о том, чего я хочу.

Я не знала, как объяснить этот всепоглощающий страх, который накрывал меня каждый раз, когда я слишком остро ощущала близость мужского тела. Мой инстинкт бей или беги был сломан, потому что я не дралась и не убегала. Я просто замирала.

Я рискнула взглянуть на него и увидела, что он смотрит на меня внимательно. Без осуждения, только с тревогой. Это придало мне смелости продолжить.

— И дело не в том, что я не пыталась. Я пыталась. Правда. Разные позы, разные мужчины. Отношения, случайная ночь. Ничего не работало. Иногда я была близко, — как прошлой ночью, с тобой, — но потом что-то происходило. Мы встречались взглядами или я чувствовала его дыхание у себя на шее, и… — я снова отвела взгляд. — Вдруг я переставала чувствовать себя в безопасности. Я имею в виду, что на самом деле я была в безопасности. В реальности мне ничего не угрожало. Но я этого не чувствовала.

— В безопасности, — повторил он. Его брови сошлись. — Ханна…

По тому, как он на меня смотрел, я знала, о чем он думает. Чего боится. Я уже вела этот разговор раньше — с терапевтом, к которому меня отправил брат, Джеремайя, когда был моим опекуном, а потом еще с одним терапевтом после окончания колледжа. Я знала, что между тем, что со мной случилось, и тем, как я чувствую себя во время секса сейчас, есть связь, но это знание почему-то не помогало все исправить.

— Меня не насиловали, Зак. Это было не так. — Хотя в каком-то смысле именно так и было, но даже после терапии я так и не почувствовала, что имею право так это называть. Я никогда не сопротивлялась. Я просто приняла это как неоспоримый факт, как Божий замысел. — Я была замужем. Когда мне было четырнадцать лет.

9 Зак

Папа: В учебном амбаре забился слив. Кто-нибудь может этим заняться?

Адам: Не я.

Бракс: Не я.

Зак: Черт.

Адам: Так даже лучше. У тебя самые длинные руки.

Зак: Да, это идет в комплекте с самым длинным членом.

Бракс: Неважно, какой он длины, если толщиной с карандаш.

Папа: Мне не обязательно это видеть.

Папа вышел из чата.

Зак: Эй, не переживай, Бракс. Эсси, кажется, из тех, кто умеет справляться самостоятельно.

Бракс: Убери имя моей жены изо рта, придурок.

Зак: Нет :)

Меня переполняло желание врезать кому-нибудь по лицу.

Четырнадцать чертовых лет.

Ханна вывалила на меня эту бомбу, а я ответил самым идиотским образом из возможных. Ты уверена? Иисусе чертовом Христе. Даже спустя сутки это воспоминание заставляло меня морщиться. Она должна была тут же выгнать меня к черту и вышвырнуть следом мою одежду. Я бы это заслужил. Но вместо этого она просто улыбнулась и сказала мне сесть.

— Я все тебе расскажу, — сказала она, — но мне нужно чем-то занять руки. Просто сиди там, ладно? Так мне будет легче это пережить, если ты не будешь говорить.

Ну да. Справедливо.

Черт.

И вот я сидел там, как бесполезный кусок дерьма, пока она готовила нам завтрак и рассказывала о своей детской травме.

А потом я сожрал весь чертов омлет, потому что не съесть его было невозможно. Не после такого. Но я не почувствовал вкуса ни одного кусочка.

Ханна выросла в полигамной общине — одном из ответвлений мормонской религии, отколовшемся от основной церкви после отмены многоженства. Они, правда, не называли себя мормонами, как она объяснила с самой язвительной ухмылкой и сморщенным носом. Они называли себя святыми.

Чертова наглость.

Она росла в пустынном городке в Неваде, в доме с матерью и еще двумя женщинами, которые вышли замуж за ее отца, и с целой оравой детей. Никакой связи с внешним миром. Ни телефонов, ни телевидения. В город никто не приезжал, и даже мужчины с высоким положением должны были получать разрешение, чтобы уехать. В городе был свой продуктовый магазин, но в основном каждая семья выращивала еду сама и держала скот. Детей обучали дома — базовому чтению, письму, математике и Писанию. Никакой истории. Никакой науки.

— Все было нормально, — сказала Ханна с небрежным пожатием плеч. — Я не знала ничего другого. Я любила маму и других женщин. Я любила папу. Я любила братьев и сестер. Я знала, что мое будущее будет таким же, как у мамы, и меня это устраивало.

Она просто не ожидала, что будущее наступит так рано.

В четырнадцать гребаных лет.

Ему, конечно, не было четырнадцать. Ему было пятьдесят два, и он искал четвертую жену, еще достаточно молодую, чтобы родить ему больше детей. Потому что, видимо, трех жен и семнадцати детей ему было мало.

Мне отчаянно хотелось что-нибудь ударить.

Ханна вскользь прошлась по тем трем неделям, которые длился ее брак. Она не хотела быть четвертой женой, тем более у того мужчины, к которому ее отдали, поэтому сумела тайком передать сообщение старшему брату, который покинул общину много лет назад. Он приехал за ней и увез на свое ранчо в Вайоминге. Она жила с ним до колледжа, а потом получила полную стипендию в Университете Колорадо в Боулдере.

— И теперь я здесь, — сказала она.

Словно все это дерьмо уже в прошлом и теперь все в порядке.

Но ведь это было не так, верно? Если бы все было в порядке, у нас не было бы этого разговора утром после секса. Она не считала, что с ней все в порядке. Она думала, что с ней что-то не так. Что она — проблема.