— Папа? — оклик вырвался прежде, чем он успел остановить его.

— Я рядом, — отозвался Инсо слева, близко и недостижим одновременно. — Опусти руки. Ты потерял зрение, но граница всё ещё перед тобой. Не пытайся увидеть её тем, чего больше нет.

Дохён заставил пальцы разжаться. Под паникой обнаружилось иное ощущение: слабое давление вдоль кожи, тонкая грань, по которой два мира соприкасались, не смешиваясь. Оно не возвращало зрения. Дохён не различал воду и не знал, что находится на расстоянии вытянутой руки, зато переход к Исыну лежал впереди натянутой линией, а на другом его конце Сонджу снова вдохнула, готовясь позвать его.

Он шагнул.

— Дохён, — произнёс Инсо, когда расстояние между ними стало на несколько шагов больше. Он остановился, не оборачиваясь. — Живи долго, — в голосе отца появилась улыбка, которую Дохён теперь мог только помнить.

Из груди вырвался короткий смешок, болезненный и живой уже из-за того, что принадлежал будущему.

— Постараюсь, — ответил он и пошёл дальше.

С каждым шагом ноги проваливались в воду всё глубже, невидимые течения обвивали щиколотки, чужие ладони касались одежды и предлагали дороги, где не нужно было возвращаться к боли. Дохён держался за давление границы и повторял имена, превращая их в направление.

Хара.

Сонджу.

Дом. Граница коснулась лица плотной пеленой. Дохён протянул руки, ничего не нашёл, однако услышал резкий вдох Сонджу, словно его пальцы уже задели её по другую сторону.

— Ещё шаг, — прошептала она. — Иди на мой голос.

Дохён шагнул. Боль вернулась раньше остальных ощущений. Она ворвалась в тело от груди до кончиков пальцев, наполнила лёгкие разъярённым огнём и заставила выгнуть спину. Дохён попытался вдохнуть, захлебнулся первым глотком воздуха и закашлялся. Чьи-то руки не дали ему удариться затылком, повернули голову набок, и сердце толкнулось один раз, замерло в мучительной тишине, затем забилось снова неровно.

— Дохён, — голос Сонджу прозвучал возле самого лица.

Одна её ладонь лежала у него на груди, другая сжимала пальцы, а дыхание касалось щеки. Дохён открыл глаза.

Ничего не изменилось. Темнота оставалась плотной, лишённой смутных пятен света. Он моргнул, зажмурился и снова открыл глаза, ожидая увидеть ночное небо, огни города или размытый силуэт женщины, склонившейся над ним.

— Посмотри на меня, — попросила Сонджу, и голос дрогнул на последнем слове.

Дохён повернул голову. Пальцы, лежавшие в её ладони, поднялись к запястью, нащупали край рукава, скользнули по шее и коснулись щеки. Кожа оказалась мокрой.

Сонджу замерла под его рукой.

— Ты плачешь, — произнёс он, большим пальцем стирая влажный след.

— Ты не дышал, — ответила она после долгой паузы и прижалась лбом к его ладони. — Я звала тебя, а там ничего не было.

— Я слышал, — Дохён провёл пальцами к её виску, впервые изучая знакомое лицо без зрения. — Поэтому вернулся.

Сонджу осторожно коснулась его век, и Дохён понял, что она уже увидела ответ.

— Я ослеп, — сказал он. — Цена возвращения, — Дохён накрыл её пальцы своими. — Отец назвал её и позволил решить самому.

— И ты выбрал жить, — произнесла Сонджу так тихо, что слова смешались с её дыханием.

— Да.

Она наклонилась ближе, остановившись прежде, чем прикоснуться, и Дохён сам притянул её к себе. Сонджу обхватила его за шею, обходя рану, и прижалась лицом к плечу. Он почувствовал влажные повязки на её ладонях, дрожь вдоль позвоночника и запах дыма, полыни и крови.

Колесо содрогнулось.

Камни сдвинулись под телом, впереди вскрикнула Хара, и сквозь пространство прошёл голос Ильгуна, распавшийся на десятки направлений. Дохён не увидел удара, зато граница отозвалась резким разрывом, ясным, как боль в сломанной конечности.

Он упёрся ладонью в землю. Сонджу сразу переместила руки к его предплечьям, готовая помочь, но не подняла прежде, чем он сам не перенёс вес на колено.

— Ты только что вернулся, — произнесла она, вслушиваясь в его дыхание. — Скажи честно, ты можешь встать?

Дохён согнул пальцы, проверил правую руку и переждал, пока отступит тошнота. Грудь пронзало при каждом вдохе, ноги едва слушались, однако за болью он чувствовал Колесо, испещрённую трещинами границу, силу Хары возле печати и пустоту Ильгуна, которая снова раздвигала края разлома.

— Могу, — ответил он и протянул руку. — Только медленно.

Сонджу положила его ладонь себе на предплечье и помогла сначала сесть, затем подняться. Дохён переждал, вслушиваясь в шаги, шелест одежды и скрежет Колеса, пока звуки не вернули площадке размеры.

— Дохён!

Хара подбежала от печати. Он услышал быстрое дыхание и ощутил её нок раньше, чем сестра остановилась перед ним: золотисто-белый свет проступил в темноте зыбким человеческим силуэтом, лишённым лица и цвета одежды, но настолько знакомым, что Дохён узнал наклон головы и руку, прижатую к груди.

Он видел её. Душа Хары горела перед ним, и внутри золотого контура тянулись тонкие линии, связывавшие её с Колесом, Исыном и слабым человеческим теплом Джуна по другую сторону границы.

— Я здесь, — Дохён протянул руку к свету, нашёл плечо и притянул сестру к себе.

Она обняла его осторожно, стараясь не задеть рану. Волосы коснулись подбородка, пальцы на его спине стиснули ткань куртки, и золотой силуэт дрогнул, рассыпая искры.

— Я думала, ты… — начала Хара, но не сумела произнести слово, которое ещё недавно было правдой.

— Я тоже так думал, — Дохён крепче прижал её к себе, затем отстранился, потому что Колесо снова содрогнулось. — Ильгун?

— Перед печатью, — Хара вложила ему в ладонь рукоять кымганчжо. От клинка осталась короткая неровная часть, металл был горячим, а глубокая трещина пересекала знаки рода Кан. — Оружие сломано.

Дохён провёл большим пальцем по уцелевшей гравировке. Кымганчжо узнал его и ответил слабой пульсацией, после чего темнота впереди изменилась.

Сначала появилось Колесо: огромные окружности, вложенные одна в другую, светились тусклым сиянием, а знаки на них вспыхивали и гасли, когда повреждённые части цеплялись друг за друга. По трещине расползалась темнота, густая и подвижная. В её центре стояло существо, собранное из множества чужих силуэтов, и каждый пытался обрести собственное лицо, прежде чем снова провалиться внутрь.

Слепота не отняла у Дохёна видеть потустороннее. Она обнажила каждую сущность.

— Смерть не научила тебя вовремя уходить, — произнёс Ильгун, и голос послышался справа, наполненный прежней снисходительностью. — Какая трогательная преданность жизни. Жаль, что теперь ты проведёшь её в темноте. Если выживешь.

Сам Ильгун он находился слева. Дохён развернулся к провалу, где границы мира изгибались и будто стекали внутрь, и поднял кымганчжо. Остаток клинка встретил удар Ильгуна со звоном. По рукояти прошла дрожь, боль отозвалась под рёбрами, однако токкэби отступил, а ложный голос справа оборвался.

— Ты его видишь? — спросила Хара, встав рядом. Золотой свет её нока вспыхнул ярче, когда она коснулась его руки.

— Его сущность, — Дохён перехватил оружие удобнее. — И тебя. Всё остальное исчезло.

— Этого хватит?

Он направил внимание к тёмному силуэту, внутри которого двигались украденные имена, чужие клятвы и обрывки судеб За спиной Сонджу подняла ёрён. Её тело оставалось невидимым, но колокольчик светился в руках красноватым контуром, а от него к живому миру протянулась тонкая линия, заканчивавшаяся там, где ждал Джун. Ещё дальше, у подножия Инвансана, защитные пуджоки Уджина окружали гору неподвижными знаками. Они не касались Ильгуна и не проникали на границу, лишь не позволяли разломам спуститься к городу.

— Должно, — ответил Дохён.

Ильгун засмеялся. Его человеческий облик проступил поверх тьмы медленно, как изображение под слоем воды. Следом кожа с треском разошлась давая возможность вновь увидеть три лика.

— В прошлый раз вы пришли ко мне с чужой силой и страхом, — три рта заговорили по очереди, складывая слова в один голос. — Теперь проводник едва собрал собственную душу, хранитель ослеп, а мудан истратила кровь на человека, который всё равно умер. Вы называете это возвращением?