Изображение дрогнуло и растворилось прежде, чем Дохён успел рассмотреть сестру.

— Сонджу? — его пальцы сжались в кулак.

— Тоже жива, — Инсо перевёл взгляд на круги, расходившиеся от нового удара ёрёна. — Она сидит возле твоего тела и зовёт тебя, хотя уже понимает, где ты оказался.

— Ильгун?

— Ещё существует, — лицо отца стало серьёзнее, однако он не добавил, что произойдёт, если Дохён останется.

Ответы сложились в общую картину. Опасность не миновала, Хара одна у Колеса, значит, нужно встать. Дохён уже перенёс вес на ладонь, когда Инсо коснулся воды. От его пальцев разошлись широкие круги, и в каждом вспыхнул обрывок Исына: Сонджу с оборванной красной нитью, Хара, повернувшаяся к Колесу, лицо Джуна по другую сторону границы. Отец убрал руку.

— Я знаю, на какие вопросы ты привык отвечать, — тихо произнёс Инсо, посмотрев на сына. — Поэтому задам другой. Ты сам хочешь вернуться?

Дохён медленно выпрямился. Готовые слова, за которыми он всю жизнь прятал собственное желание, исчезли одно за другим. Нельзя было сослаться на сестру, оружие хранителя, обещание Сонджу или людей, которые никогда не узнают, что происходило этой ночью на Инвансане. Оставался человек, сидевший посреди мёртвой воды и впервые не имевший права назвать чужую жизнь причиной своего выбора.

— Я устал, — произнёс он после долгого молчания. Голос прозвучал тише зова из Исына.

Инсо кивнул и опустил взгляд на сложенные руки.

— Тогда не спеши, — сказал он. — Представь, что они справятся без тебя. Хара остановит и запечатет Колесо, Сонджу не позволит мирам смешаться, кто-нибудь другой поднимет оружие рода Кан. Отпусти их хотя бы на несколько минут и реши, осталось ли у тебя собственное основание вернуться.

Дохён хотел возразить, что людей невозможно вычеркнуть из собственной жизни, однако промолчал. Отец не просил его перестать любить. Он отнимал возможность сделать любовь ещё одной формой долга.

Дохён увидел дом. Утренний свет ложился на двери, из комнаты Хары доносился будильник, который она привычно не слышала. На столе остывал кофе, возле раковины стояла чашка, оставленная не на своём месте. Уджин снова попросит помочь в лавке. Джун будет привыкать к голоду, холоду и сну, раздражаясь на устройство человеческого тела, а Хара станет смеяться над ним, забыв, что сама несколько месяцев жила на одном кофе.

Потом Дохён вспомнил Сонджу и её признание. Между ними оставалась правда, после которой нельзя было вернуться к прежнему доверию, и он не знал, сможет ли простить её, останутся ли они вместе, не будет ли каждый разговор упираться в решения, принятые за других. Но ему хотелось узнать. Хотелось проснуться завтра, по-прежнему злиться, услышать ответ, который может ему не понравиться, и продолжить разговор, оборванный на горной тропе её внезапным поцелуем.

У него не нашлось великой причины вернуться, достойной человека, умершего с оружием хранителя в руках. Только обычные дни, незаконченные отношения, запах дождя во дворе и люди, рядом с которыми он хотел стареть, даже понимая, что однажды всё равно потеряет каждого из них или уйдёт первым.

— Да, — ответил Дохён, и короткое слово впервые означало желание получить обратно собственную жизнь. — Я хочу вернуться.

Инсо поднялся и протянул руку. Дохён посмотрел на раскрытую ладонь, затем встал сам. Отец не обиделся и лишь дождался, когда сын обретёт равновесие на воде.

— Тогда иди на их голоса, — произнёс он, отступая в сторону.

Из тумана проступила цепочка светлых следов, уходившая туда, где Сонджу снова назвала Дохёна по имени. Первый шаг дался легко, после второго в груди возникла тяжесть, а на третьем серый мир начал терять глубину. Цветы у ног Инсо побледнели, вода и туман слились в ровную пелену, линии на собственных ладонях расплылись, сколько бы Дохён ни моргал.

Он остановился и поднял руку к глазам.

— Папа, — позвал Дохён, всматриваясь в лицо отца, которое утрачивало резкость. — Что происходит?

Инсо подошёл ближе, но не коснулся его.

— Возвращение к живым требует цену, — ответил он ровно.

— Какую? — Дохён опустил руку. Пальцы уже казались светлыми пятнами без чётких краёв.

— Твоё зрение.

Где-то далеко ударил ёрён. Звон дрогнул вместе с исчезающим горизонтом, и Дохён повернул голову на звук.

— Почему именно оно? — спросил он, заставляя себя снова посмотреть на отца.

— Ты вошёл в Чосын как хранитель и различил дороги, скрытые от живых, потому что научился видеть границы, — Инсо говорил медленно, позволяя каждому слову быть понятым. — Возвращение проходит через ту же способность. Мир мёртвых отпустит твою душу, но заберёт зрение, которым ты нашёл сюда вход.

— Я перестану чувствовать духов?

— Этого я не знаю, — отец выдержал его взгляд. — Глаза больше не покажут тебе Исын. Остальное узнаешь, если вернёшься.

До этой минуты слепота была для Дохёна всего лишь словом. Теперь из него раскрылись тысячи утрат: лицо Хары, выражение Сонджу во время трудного разговора, страницы отцовских тетрадей, свет в окнах дома, сосны на Инвансане, собственное отражение в зеркале. Дохён привык первым видеть угрозу, замечать, кто устал, испугался или солгал. Это стало способом доказывать себе, что он полезен. Возвращение отнимало привычный язык, на котором он разговаривал с миром.

— Если я останусь? — спросил он.

— Твоё тело умрёт окончательно, — Инсо остановился напротив. — Ты выберешь одну из дорог Чосына и уйдёшь в круг перерождения.

Два пути, каждый из которых что-нибудь отнимал навсегда.

Дохён закрыл глаза, и темнота под веками ничем не отличалась от той, что уже подкрадывалась к нему. Хара снова позвала его, однако её голос растворился в гуле Колеса. Голос Сонджу тоже становился тише.

— Кан Дохён, — выдохнула она. — Слышишь меня? Я здесь. Вернись

Ёрён ударил ещё раз и умолк. В наступившей паузе до Чосына дошло её дыхание, короткое и неровное. Сонджу попыталась заговорить снова, но вместо призыва произнесла слово, которого Дохён никогда прежде от неё не слышал.

— Пожалуйста.

Она умела требовать, предупреждать и молча принимать цену, о которой другим не хватало мужества сказать вслух. Даже перед подъёмом на Инвансан попросила его только вернуться, словно обещания было достаточно, чтобы уберечь живого человека от смерти. Теперь по ту сторону границы осталась женщина, державшая его безжизненную руку и просившая не исполнить долг, а жить.

Дохён шагнул на её голос.

Серый мир погас по краям. Он сделал ещё один шаг, чувствуя, как светлые следы становятся уже, затем остановился и обернулся. Лицо отца расплывалось. Знакомые черты приходилось представлять по памяти. Ещё несколько шагов, и Дохён больше никогда его не увидит.

— Подожди, — произнёс он и повернулся всем телом, опасаясь потерять отца из виду раньше времени. — Я должен сказать тебе кое-что сейчас.

Инсо замер и молча ждал.

— Я тебя простил, — Дохён медленно разжал пальцы, которые сам не заметил, как стиснул. — Это не означает, что ты поступил правильно. Не возвращает нам годы, когда тебя не было, и не превращает твои решения в единственно возможные. Иногда ты был ужасным отцом.

У Инсо дрогнули губы, однако он не отвёл взгляда.

— Знаю, — ответил он, опустив руки вдоль тела. — Я понял это позже, чем следовало.

— Я всё ещё злюсь, — продолжил Дохён, и голос стал хриплым. — Наверное, буду злиться ещё долго.

— Ты имеешь право, — Инсо едва заметно склонил голову.

— Но я тебя простил, — повторил Дохён.

Отец улыбнулся. В уголках его глаз собрались тонкие морщины, и на короткий миг ккоткамгван исчез, и Дохён увидел отца каким он был при жизни. В улыбке не было облегчения, только любовь и благодарность за дар, который Инсо не имел права просить.

Дохён сделал следующий шаг.

Улыбка отца стала последним, что он увидел.

Темнота сомкнулась вокруг него. Исчезли вода, туман, собственные руки и светлые следы. Дохён застыл, охваченный животным страхом, и вскинул ладони, хотя пальцы не ничего, что можно было бы ощутить кожей.