— Что случилось?

— Он больше не движется. Ждёт чего-то, — Хара прислушалась к чему-то, затем убрала ладонь от груди.

Сонджу открыла глаза, и остатки сна сразу исчезли с её лица, оставив усталость, которую она больше не пыталась скрывать.

— Значит, у нас ещё есть время подготовиться, — произнесла она, слегка согнув перебинтованные пальцы, словно проверяла, вернулась ли в них чувствительность.

Дохён ничего не ответил. Запретить ей идти было бы проще, чем спросить, способна ли она после Халласана снова прикоснуться к повреждённой границе, однако слишком многое в их жизни начиналось с уверенности одного человека, что он вправе решать за другого. Поэтому вопрос он оставил до дома.

Ханок встретил их непривычной тишиной. Дохён первым переступил порог и почувствовал, как защита узнаёт кровь рода, кымганчжо и силу Хары, а затем отзывается резким холодом на отсутствующую часть души, связанную с Ильгуном.

В гостиной что-то тихо щёлкнуло. Хара подняла голову, провела взглядом по старой трещине на потолке и остановилась на открытой двери отцовского кабинета, где подписанные папки стояли вдоль стены.

— Что-то изменилось, — тихо сказала она, застыв на пороге.

— Дом узнаёт тебя, — Сонджу вошла следом и коснулась пуджока над дверью двумя пальцами. Красный знак вспыхнул, тень Хары дёрнулась у ног, однако бумага не почернела. — Чужое присутствие в тебе он тоже чувствует, но пока отличает его от тебя.

— Пока? — Дохён поставил сумку на пол и повернулся к ней.

— Если Ильгун проникнет глубже, к печати, его сила и осколок души Хары начнут отзываться как одно целое, — Сонджу убрала руку от талисмана, и на белой повязке остался красный след. — Тогда защита дома тоже может ошибиться.

Дохён опустил голову и нахмурился, уходя по коридору в сторону гостиной. Уджин ждал их, сидя у низкого столика, и выводил кистью знаки на длинных полосах ханчжи. Обычно движения Уджина отличались неторопливостью, но теперь кисть скользила быстро, оставляя на бумаге влажные кроваво-красные линии.

Когда Джун вошёл в комнату, Уджин поднял голову, и Дохён тоже оглянулся.

— Значит, Сочхон всё-таки отпустил тебя, — произнёс он, положив кисть поперёк тушечницы, в которой совершенно точно была кровь.

— Мне дали шанс, — Джун прошёл к столику и медленно опустился на циновку, — я им воспользовался.

Уджин едва заметно склонил голову, принимая поправку, и перевёл взгляд на Хару, появившуюся на пороге комнаты последней.

— Теперь мне стало ясно, почему никто из нас не почувствовал Ильгуна, — Уджин надел очки, и в стёклах на мгновение отразились золотые знаки, которых не было на стенах комнаты. Он проследил, как Хара занимает место за столиком напротив него. — И жаль, что теперь вы не можете его уничтожить без последствий для Хары.

Дохён опустился рядом с сестрой.

— Нам нужно придумать план, — он посмотрел на Хару и положил ей на спину лань, поглаживая успокаивающе. Хара прикрыда глаза и спросила:

— Может у меня получится призвать осколок души, так же, как я вернула нок в Чосыне?

— Там твоя душа ждала, когда ты её позовёшь, — Сонджу, стоявшая за спиной Уджина ответила после короткой паузы, и звякнувшая чаша в её руках заставила воду в стакане возле Уджина покрыться мелкой рябью. — Этот осколок отзывается на голос Ильгуна. Прежде чем звать его обратно, тебе придётся понять, за что он держится внутри токкэби.

— Разве недостаточно того, что Ильгун подчинил его? — Дохён нахмурился

— Подчинить можно тело, заставить повиноваться, удержать рядом страхом или силой, — произнёс он, не поднимая глаз от следующего пуджока. — Но душа устроена иначе. Иногда она продолжает держаться за того, кто причинил ей боль. Страх, ненависть, долг, вина — любое сильное чувство пускает корни очень глубоко.

Хара отвела взгляд, и Дохён заметил, как на мгновение напряглась её челюсть, словно слова Уджина задели её.

— Иногда удерживает даже не само чувство, — добавил Уджин, снова коснувшись кистью ханчжи и заканчивая узор. — А то, чем за него заплатили. Особенно если цена связана с тем, кто не мог ни согласиться на неё, ни отказаться.

Сонджу, стоявшая у комода и разбиравшая ритуальные принадлежности, замерла. Её руки застыли над свёрнутой красной тканью, а маленький медный колокольчик, который она держала за шнурок, коснулся столешницы и качнулся, ещё несколько секунд отзываясь глухим звоном. Она тут же перехватила его, расправила шнур и принялась его сворачивать, будто ничего не произошло.

Дохён посмотрел на неё внимательнее. Сонджу не изменилась в лице и по-прежнему двигалась размеренно, только слишком долго возилась с одним узелком на шнурке.

— Ты что-то знаешь? — спросил Дохён.

Сонджу не подняла головы и продолжила перебирать вещи на комоде, хотя Дохён уже заметил, что последние несколько минут она скорее перекладывала их с места на место, чем действительно готовила к переходу.

— Нам нужно подготовиться, — ответила она. — Остальное можно обсудить после.

Раньше Дохён, скорее всего, отступил бы. Она была права: времени оставалось немного, переход ещё предстояло открыть, а после всего, что случилось в Чосыне, каждый из них едва держался на ногах. Но слишком многое за последние месяцы начиналось именно с такого «потом», и слишком часто за ним обнаруживалась правда, которую кто-то решил придержать до более удобного момента.

Он выпрямился.

— Нет. Сейчас, — произнёс Дохён, и Сонджу наконец посмотрела на него. — Я больше не хочу, чтобы мы повторяли то, что делал отец.

Несколько мгновений она смотрела на него так, словно ждала, что он сам отступит, позволит перенести разговор, примет её решение не спрашивать дальше, но Дохён не отвёл взгляд. Только тогда что-то едва заметно изменилось в её лице.

Она посмотрела сначала на Хару, потом на Джуна. Оба молчали.

— Это касается не только меня, — сказала Сонджу.

Уджин собрал законченные пуджоки и ушёл во двор, оставив их в гостиной, где вечерний свет ложился на пол широкими полосами. Сонджу опустилась на его место и сложила руки на коленях.

— Человек, о котором ты мне рассказывала, погиб не просто так? — Дохён провёл пальцами по красной нити на запястье, ощущая под ней собственный пульс.

Сонджу закрыла глаза.

Всего на мгновение с её лица исчезло привычное спокойствие, и Дохён неожиданно увидел не мудан, способную разговаривать с духами и входить туда, куда остальные боялись даже смотреть, а совсем молодую девушку с фотографии на Чеджу с распущенными волосами, светлой одеждой и улыбкой, которую он никогда у неё не видел.

— Да, — ответила она. — Он был ценой моей силы.

Этого оказалось достаточно, чтобы прежний рассказ Сонджу изменился. Между запечатлённым на фото мгновением и чёрным ханбоком всегда стояла смерть, но только сейчас Дохён понял, насколько буквально.

— Ты знала? — спросил он. Голос остался ровным, хотя под столом пальцы сжались в кулак.

— Меня не спрашивали, согласна ли я принять силу и судьбу мудан, — Сонджу раскрыла руки на коленях и горько усмехнулась. — Мне объясняли, что посвящение потребует жертвы, что сомневаться нельзя и что человек, которого принимают духи, должен быть готов потерять что-то важное. — Сонджу провела большим пальцем по краю повязки и остановилась. — Все говорили о цене так, будто она будет моей. Моей болью, моей жизнью, чем-то, от чего я сама смогу отказаться. — Она ненадолго замолчала. — Никто не сказал, что умрёт он.

— У тебя не было выбора, — произнесла Хара.

— Возможно, — Сонджу подняла на неё взгляд, — но жизнь немного осложняется, когда тебя, сироту, взяла на воспитание пожилая женщина, оказавшаяся древней богиней.

В комнате негромко щёлкнула старая балка. Дохён опустил взгляд на перевязанные ладони Сонджу и нахмурился. Первой эмоцией была злость. Привычная после разговора с отцом, но потом возникло другое чувство, от которого становилось только тяжелее: Сонджу была в курсе, что цена может оказаться страшной, но узнала её слишком поздно.