Дохён перехватил кымганчжо. Лезвие рассекла воду, свет рассыпался, а тень прошла сквозь пальцы и исчезла в Исыне.

— Нет!

Крик вырвался уже на другой стороне. Дохён упал коленями на мокрый базальт. В лёгкие ворвался ледяной воздух, а тело налилось тяжестью. Кымганчжо ударился о камень, проход за спиной захлопнулся с грохотом обрушившейся воды, и в ту же секунду чьи-то ладони легли ему на лицо.

Сонджу стояла перед ним на коленях, её кожа была белее бумаги, губы посинели, мокрые волосы прилипли ко лбу, а между пальцами темнела кровь. Она провела большими пальцами по его скулам и произнесла:

— Ты вернулся.

— Вернулся, — ответил Дохён и накрыл её руки своими.

Сонджу закрыла глаза и качнулась вперёд. Дохён успел подхватить её, прижал к груди и почувствовал, насколько лёгким стало тело под промокшим ханбоком. Её ладонь сначала безвольно лежала между ними, пальцы продолжали сжимать нить, затем медленно разжались и вцепились в ткань футболки у него на груди.

Неподалёку Хара сидела на камне, прижимая закрытый хвансэнккот к груди. От Джуна не осталось ни силуэта, ни огня, только тёмная сердцевина просвечивала сквозь лепестки приглушённым янтарём. Сольмундэ подошла к ней, провела ладонью над цветком и внезапно повернулась к склону. Бумажные ленты между соснами вытянулись в одну сторону, хотя ветер после закрытия прохода стих, а нижний край ближайшего пуджока почернел и свернулся.

— Ильгун, — сказала Сольмундэ.

Дохён поднял голову от волос Сонджу.

— Я видел его у границы, — он перевёл взгляд на Хару и заметил, как её рука переместилась от цветка к рёбрам. — Он всё ещё связан с ней?

Сольмундэ поднесла руку к груди Хары. Защита хранителя Сочхона отозвалась тёплым мягким светом, обрисовав целый нок и небольшую пустоту, от которой теперь уходила тёмная нить: уже не в Чосын, а куда-то за пределы Халласана.

— Осколок её души остался внутри него, — произнесла Сольмундэ, медленно убирая руку. — Раньше связь удерживала Ильгуна за границей, теперь она провела его обратно. Он получил дорогу в Исын.

— Куда он направился? — Хара поднялась, однако хвансэнккот в её руках дрогнул, и один лепесток начал сереть, и она осела обратно.

Сольмундэ сразу опустилась перед цветком. Янтарный свет в сердцевине сделался слабее, стебель согнулся, словно ему больше не хватало сил удерживать вес закрытых лепестков.

— Сначала верните того, кого принесли, — сказала она, и тон не оставил места для спора. — Душа пересекла границу, но без тела долго в Исыне не удержится. Когда цветок угаснет, душа угаснет вместе с ним.

Хара побледнела.

— Сколько у нас времени?

— Немного, — Сольмундэ подставила ладонь под поникшую головку цветка и посмотрела на темнеющий склон. — Уходим. Здесь он не услышит вашего зова.

Дом Сольмундэ встретил их предрассветной темнотой, запахом погасших углей в жаровне и трав, развешанных под потолком. Дождь закончился недавно, однако вода всё ещё стекала с черепицы во двор и с тихим постукиванием падала на чёрные базальтовые плиты, сопровождая их от ворот до порога. Впереди шла Хара, держа хвансэнккот на раскрытых ладонях, и Дохён не сводил глаз с серого цвета, уже поднявшегося до середины лепестков. Янтарная сердцевина слабо вспыхивала при каждом её шаге, и это угасающее биение напоминало ему сердце, которому было отведено слишком мало времени.

Сонджу дошла до порога, опираясь на руку Дохёна, и попыталась выпрямиться, когда из дальней комнаты донёсся звон расставляемых чаш.

— Я помогу, — произнесла она, высвобождая ладонь, но пальцы не удержались за край дверной створки и соскользнули по дереву.

Дохён подхватил её под локоть.

— Поможешь, когда снова почувствуешь руки, — он усадил Сонджу на циновку у стены, опустился перед ней и осторожно разжал пальцы, всё ещё сведённые вокруг нити, которой она удерживала его по другую сторону границы. На ладонях темнели глубокие порезы, а в складках кожи запеклась кровь. — Сейчас ты не удержишь даже ёрён.

— Обряд уже начался, — Сонджу подняла на него взгляд, и в глубине тёмных глаз отразилась решимость, которая обычно заставляла Дохёна отступить. — Если что-то пойдёт не так…

— Рядом с ней Сольмундэ-хальман, — он достал из раскрытой сумки чистую ткань и обернул одну из ладоней Сонджу, оставляя пальцы свободными. Первый виток лёг неровно, и Дохён поправил его, выигрывая несколько секунд, прежде чем продолжить: — А рядом с тобой сейчас я. Позволь хотя бы одному человеку сделать свою часть работы.

Сонджу замолчала. Её взгляд опустился к его рукам, разглаживавшим край повязки, затем медленно поднялся к лицу.

— Ты видел отца? — спросила она тише.

Пальцы Дохёна остановились у основания её большого пальца.

— Видел, — ответил он после короткой паузы. — Он стал ккоткамгваном. Остался в саду и попросил прощения.

— И ты простил? — Сонджу убрала влажную прядь, упавшую ему на лоб, и не отвела руки сразу.

— Не знаю, — Дохён завязал узел и накрыл её ладонь своей. — Но на этот раз ушёл я. Он остался там, где выбрал остаться, а я вернулся домой.

Сонджу едва заметно кивнула. Она не стала искать правильные слова для встречи, опоздавшей на много лет, и лишь развернула руку под его ладонью, переплетая пальцы. Из ритуальной комнаты донёсся голос Хары, негромко произносившей имя Джуна, и Дохён поднялся.

— Отдохни хотя бы несколько минут, — попросил он, задержавшись у двери.

— Иди к ней, — Сонджу отпустила его руку, но кончики пальцев скользнули по запястью и задели красную нить. — Я буду рядом.

В центре ритуальной комнаты Сольмундэ очертила белой краской круг. По четырём сторонам стояли чаши с водой, рисом, землёй и солью, между ними лежали тонкие белые нити, сходившиеся на чистом листе ханчжи. Хара сидела у края круга: хвансэнккот покоился у неё на коленях, и серость уже добралась до двух лепестков, оставляя янтарный огонёк в тесной сердцевине.

— У него нет тела, — произнесла Хара, когда Дохён опустился рядом. Она не отрывала взгляда от цветка. — Даже если он услышит, куда ему возвращаться?

Сольмундэ поправила нить так, чтобы она коснулась ханчжи, и села напротив.

— Кумихо никогда не принадлежал одной человеческой оболочке, — ответила она, проведя ладонью над чашей с водой, и забрала цветок у Хары и положила его на ханчжи. — Его форма менялась вслед за сущностью. Сочхон собрал память, имя и желание жить, цветок перенёс их через границу. Этого достаточно, чтобы обрести тело для кумихо.

Дохён заметил, как Хара сглотнула.

— Что мне делать?

— Зови того, кто решил вернуться, — Сольмундэ положила руки по обе стороны круга, и нити дрогнули. — Не обещай ему жизнь без боли, не напоминай о долге и не вытаскивай силой. Если ответит, этот мир примет его. Если промолчит — это его выбор.

Хара посмотрела на закрытые лепестки, и Дохён увидел, как её пальцы двинулись к цветку, но рука замерла над кругом, затем медленно вернулась на колени.

Сольмундэ закрыла глаза и начала призыв. Слова звучали негромко, их подхватывал старый дом: тёмные балки отвечали тихим треском, оконные рамы дрожали, вода в чаше расходилась кругами. Нити засветились одна за другой, рис зашуршал, земля потемнела от выступившей влаги, а соль собралась тонкой белой линией, отделив круг от остального пространства.

Несколько мгновений ничего не происходило. Серость продолжала подниматься по лепесткам, огонёк в глубине цветка сжался до крохотной искры, и тишина сделалась такой плотной, что Дохён услышал дыхание Сонджу в соседней комнате.

— Ким Джун, — позвала Хара.

Звук имени прошёл по нитям, коснулся воды и заставил пламя свечей склониться к кругу, но цветок остался закрытым. Хара выждала, затем подалась вперёд, и её пальцы снова потянулись к тёмной сердцевине. Сольмундэ перехватила её за запястье прежде, чем произошло прикосновение. Сухая ладонь пожилой женщины выглядела слабой, однако удержала Хару без усилия.