— Нет, — Джун резко втянул воздух.

— Сад не заберёт всё, — тихо объяснил Инсо. — Это одно мгновение, последний образ, принадлежащий только ей.

Воспоминание было наполнено болью. Хара могла всю жизнь наказывать себя им, сокрушаясь из-за смерти Джуна, и потерять его сейчас означало обрести покой наконец, но страх всё равно протянул свои руки к сердцу Хары. Она боялась, что Сочхон решит взять больше.

Дохён коснулся её плеча.

— Ты можешь отказаться.

Она посмотрела на Джуна и протянула руку к цветку, но Джун перехватил её запястье прежде, чем пальцы коснулись лепестков.

— Я всё равно буду помнить тебя, — сказала она тихо. — Буду помнить, что произошло. Просто перестану каждый раз возвращаться в ту секунду, когда потеряла тебя.

Что-то в лице Джуна изменилось. Он разжал пальцы и отпустил её руку. Хара улыбнулась ему и коснулась лепестка. Холод поднялся от пальцев к плечу и сразу ворвался глубже. Воспоминание снова ударило наотмашь и картинка перед глазами начал медленно тлеть от края к центру. В конце остался только взгляд Джуна, но вскоре и он погас. Золотой свет сомкнулся и Хара отдёрнула руку.

Всё было на месте, кроме одного короткого мгновения. Там, где раньше жило последнее воспоминание о гибели Джуна, теперь была пустота. Цветок отделился от земли сам и тёплый стебель лёг в её ладонь, золотые прожилки дрогнули в такт сердцебиению, а тёмное семя в сердцевине слабо вспыхнуло, отзываясь на присутствие Джуна.

— Получилось? — спросил он.

Хара посмотрела на него.

— Да, — ответила она и осторожно спрятала цветок под кофту.

Земля под ногами треснула. Негромкий звук прокатился по саду, и на мгновение стихло всё остальное. Цветы развернулись от центра поляны, вода в узких каналах замерла, золотой свет потускнел, а кымганчжо в руке Дохёна вспыхнул, выхватив тонкую трещину, бегущую прямо от ног Хары.

Боль ударила под дых так внезапно, что Хара согнулась, прижимая цветок к груди. Внутри будто что-то провернулось, и тень Хары легла на землю вопреки направлению света. На ней проступили линии силы Пэкхвы.

— Назад! — крикнул отец.

Джун успел обхватить Хару за плечи и отвести на несколько шагов в сторону, но тень двинулась вместе с ней. Золотые линии на её поверхности раскрылись, вывернулись наружу, и из темноты поднялась рука. За ней показались плечо, волосы и лицо, собиравшееся из дыма, пепла и света, украденного у чужой души. Ильгун выпрямился так спокойно, словно ничего не произошло. На его шее и руках оставались следы печати Пэкхвы, но теперь золотистые линии пульсировали вместе с сердцебиением Хары.

— Ты всё-таки вошёл, — выговорила она, прижимая цветок к груди.

— Вошла ты, — поправил он, оглядывая сад. Его взгляд вернулся к ней. — Я лишь воспользовался тем, что уже принадлежало тебе.

— Сочхон тебя не приглашал, — отец шагнул вперёд, закрывая собой центральные поля, и сразу вокруг его ног поднялись белые корни.

Ильгун чуть склонил голову, рассматривая его, и в глазах на мгновение промелькнуло узнавание.

— Меня — нет. Но осколок души принадлежит ей, — он кивнул на Хару.

И всё наконец встало на место. Сны, зеркало, боль и пустота, которую она ощущала рядом с Ильгуном. Золотой свет Пэкхвы под его кожей. Она столько времени считала странную связь последствием разрушенной печати, шрамом, который остался после Инвансана, и даже не допускала, что часть её самой могла застрять внутри существа, которого они считали уничтоженным.

— Ты выжил благодаря моему нок, — произнесла Хара поражённо.

Ильгун едва заметно улыбнулся.

— Я выжил благодаря тому, что вы решили, что победили.

Дохён шагнул вперёд, и свет по кромке кымганчжо стал ярче, но Хара успела коснуться его руки, останавливая прежде, чем брат приблизился к токкэби настолько, чтобы связавшая их боль снова ударила по нок.

— Тебе нужно что-то другое, — Хара крепко держала цветок под кофтой и наблюдала за тем, как Ильгун осматривается в поисках чего-то.

— Воскрешение одного кумихо, как ты могла заметить, не входило в мои планы, — он даже не посмотрел на неё.

Одновременно в глубине Сочхона дрогнула земля. Там, где золотые поля постепенно переходили в участок тёмной, практически чёрной травы, начал раскрываться высокий серый бутон, и с каждым новым лепестком сад словно отступал от него: соседние стебли ложились на землю, вода исчезала в потрескавшейся почве, листья сворачивались, хотя ещё мгновение назад тянулись к свету. Отец резко повернулся, и по тому, как напряглось его лицо, Хара поняла, что именно этого он и боялся.

— Цветок погибели, — произнёс отец.

— Что он делает? — спросила Хара, уже видя, как Ильгун поворачивается к бутону.

— Разрушает то, чем сущность была связана или ограничена.

Инсо не успел сказать больше: Ильгун сорвался с места, но сад отреагировал раньше остальных. Земля вздыбилась под его ногами, белые корни рванулись наружу и обхватили лодыжки, а ветви ударили сбоку, рассекая тёмную одежду вместе с телом. Из глубокой раны на груди вместо крови выплеснулся густой чёрный дым, и Хара увидела, как Инсо вскинул руку для второго удара, но в тот же миг боль рассекла её изнутри настолько резко, что ноги подогнулись. Хвансэнккот едва не выскользнул из пальцев, а недавно сомкнувшиеся трещины в нок отозвались знакомым мучительным натяжением.

— Папа! — выдохнула она.

Он остановился. Корни замерли в нескольких сантиметрах от горла Ильгуна, белая ветвь застыла над виском, а Ильгун медленно распрямился и провёл ладонью по разорванной груди. Дым стянул края раны, и одновременно боль под рёбрами Хары стала слабее.

Джун успел подхватить её под локоть, не позволяя упасть, а Дохён уже оказался рядом, заслонив сестру плечом, хотя кымганчжо больше не поднимал. Хара тяжело вдохнула и посмотрела на Ильгуна, чувствуя, как связь между ними пульсирует.

— Поэтому ты не пытался забрать осколок раньше, — сказала она. — Если бы он вернулся ко мне, ты не смог бы пройти сюда вместе с ним.

— Теперь уже неважно, — отозвался Ильгун, поправляя разорванный рукав. — Пока часть тебя остаётся во мне, ваш ккоткамгван не сможет уничтожить меня, не навредив.

Хара и без его слов чувствовала силу, собравшуюся под ногами отца: Сочхон мог бы сомкнуть землю, корни и воду вокруг токкэби так, что от него не осталось бы даже дыма, но Инсо стоял неподвижно, удерживая сад одним движением руки. Свет на кымганчжо тоже погас до тонкой белой линии.

— Можно отделить их сейчас? — спросил Дохён, не отводя глаз от Ильгуна.

Отец посмотрел на тёмную нить, уходившую от Хары к нему.

— Нет. Нок только вернулся. сли разорвать связь силой, он может снова расколоться.

Короткой заминки Ильгуну хватило. Его тело распалось в воздухе прежде, чем Хара успела предупредить, чёрное пятно скользнуло по траве между корнями и возникло уже возле серого цветка. Инсо резко выбросил руку вперёд, из земли поднялась плотная стена белых стеблей, но тёмный осколокИльгуна внутри Хары полоснул будто по всем органам. Она согнулась от боли, отец на мгновение замер, и пальцы Ильгуна сомкнулись на стебле.

Серый бутон оказался в его руках.Сад закричал, и крик его прошёл сквозь землю, проник в кости и заставил Хару зажать уши. Ильгун прижал цветок к груди, острые лепестки вошли в тело, словно сами искали то, ради чего были сорваны, и бесцветная сердцевина вспыхнула ослепительным светом. Печать Пэкхвы проступила на его коже целиком: золотые линии охватили шею, лицо, руки, ушли под одежду, и на один короткий миг токкэби застыл в центре собственного сияния.

Первая линия лопнула. За ней вторая, третья, и вскоре золотой узор рассыпался пылью, которую сразу подхватил внезапно налетевший ветер. Вода выплеснулась из каналов, белые деревья согнулись почти до земли, небо над садом потемнело, а когда исчез последний знак печати, раны на теле Ильгуна затянулись окончательно и окружающая его тень стала плотнее.

Инсо медленно опустил руку.

— Печать больше тебя не удерживает.