— Ничего здесь не трогайте, — предупредил Инсо, осторожно отводя от тропы серебристый стебель, и растение послушно легло в траву под его ладонью. — Особенно если цветок сам тянется к вам.

Джун остановился, когда возле его ноги медленно раскрылся белый цветок, и осторожно отступил на шаг.

— Что с ним?

— Не знаю, чего именно он хочет от тебя, — ответил Инсо, дождавшись, пока Джун вернётся на середину тропы. — И лучше пока не выяснять. Здесь растёт всё, что связано с началом и концом жизни. По виду вы одно от другого не отличите.

Харе этого объяснения хватило, чтобы отойти подальше от золотистого цветка, почти коснувшегося её рукава.

Дохён шёл последним, то и дело поворачивая голову, словно проверял не растения, а невидимые границы по обе стороны от тропы. Отец тем временем свернул между высокими прозрачными цветами, и Хара неожиданно поймала себя мысли, что несмотря на прошедшие годы и новую ипостась отца, она не видит в нём ккоткамгвана, а замечает старые отцовские привычки.

— Папа, — позвала Хара.

Инсо остановился и несколько белых цветов возле его ног успели закрыться и снова раскрыться прежде, чем он обернулся. Она медленно разжала пальцы, до этого сжимавшие край рукава кофты.

— Кем я должна была стать? — спросила она. — Если бы всё произошло так, как вы ожидали.

Инсо долго смотрел на неё, прежде чем ответил односложно:

— Собой.

— Я не об этом, — Хара нахмурилась.

— Это единственный ответ, который я должен был дать тебе раньше, — н подошёл немного ближе, но остановился на расстоянии нескольких шагов. — Кровь предков объясняет часть твоей силы, но не даёт никому права распоряжаться твоей жизнью.

По склону прошёл ветер, и сотни цветочных головок одновременно качнулись в одну сторону. Хара опустила взгляд.

Она слишком долго искала ответ на этот вопрос. Ей казалось, где-то обязательно существует готовое объяснение, способное рассказать, зачем всё это досталось именно ей и что она теперь обязана сделать. Оказалось, никакого готового ответа не было, и от этого не стало легче.

— Я всё ещё злюсь на тебя, — сказала Хара, посмотрев на отца. — И я пока не могу сказать, что простила тебя.

Она замолчала, не договорив.

— И ты имеешь на это полное право, — отец медленно кивнул и указал рукой вперёд, предлагая Харе идти рядом.

Через несколько минут Хара услышала сзади резкий вдох и обернулась. По виску Джуна прошла янтарная линия. Его лицо изменилось так быстро, что знакомые черты едва успевали исчезать прежде, чем поверх них возникали другие: мужчина со шрамом у губ, совсем юный мальчик, затем вытянутая морда зверя.

— Джун… — Хара сделала шаг, но он сразу поднял руку.

— Не подходи.

Его голос прозвучал одновременно несколькими голосами, разными по возрасту и тембру, и от этого знакомая фраза стала неузнаваемой. Отец сразу же подошёл к Джуну и несколько секунд внимательно смотрел на меняющееся лицо.

— Долина удерживала твои жизни рядом, потому что там хранились их имена, — произнёс он. — Здесь этого больше нет.

За спиной Джуна начали проступать фигуры: мальчик с мёртвой лисой на руках, мужчина с обожжённым лицом. Они появлялись одна за другой, накладывались на его тело и снова отходили в стороны, словно каждая личина пыталась вернуть себе то, что когда-то ей принадлежало.

— Я помню их, — выговорил Джун сквозь несколько одновременно звучащих голосов.

— Помнить недостаточно, — ответил Инсо. — Сад должен понять, кто из них хочет жить дальше.

Хара остановила себя, чтобы не произнести имя Джуна. На данный момент она сделала всё, что могла, а дальше он уже сам должен был сделать свой выбор.

— Хара пришла за Ким Джуном, — произнёс отец, словно услышал то, о чём она думала. — Но назвать себя должен ты.

Джун медленно повернул голову, и их взгляды встретились. Его лица продолжали меняться, янтарный свет бежал по коже, за плечами двигались чужие тени, но глаза оставались знакомыми. Джун долго смотрел на неё, а затем медленно произнёс:

— Ким Джун.

Золотая волна прошла по траве от ног Джуна к дальним склонам, и вместе с ней изменилось его тело. Чужие лица, ещё мгновение назад проступавшие одно поверх другого, вошли под кожу полосами охры, девять хвостов истончились, превратились в огонь и погасли, а многоголосый шёпот наконец сошёлся в один голос. Джун сделал осторожный шаг, и Хара невольно задержала дыхание, пока подошва его ботинка не коснулась светлой травы и та не пригнулась под его весом.

— Я сам выбрал это имя, — сказал он и взглянул на Хару.

— Тогда скажи мне ещё кое-что, — она подошла ближе, сцепив пальцы перед собой, чтобы он не заметил, как они дрожат. — Ты хочешь вернуться?

Позади Хара почувствовала движение Дохёна, однако брат остановился рядом с отцом и не вмешался, оставляя между ними пространство.

— Если ответишь, что нет, я уйду, — продолжила Хара, и собственный голос показался ей слишком тихим. — Мне будет больно. Я, наверное, ещё долго буду злиться на тебя. Но я не стану тащить тебя обратно только потому, что сама не могу принять твою смерть. Мне нужен твой ответ, Джун.

Он долго смотрел на неё, и Хара не отвела взгляд, хотя внутри всё застыло в ожидании того единственного слова, способного закончить её путь здесь.

— Я не хотел умирать, — произнёс Джун наконец. Он опустил взгляд на её сцепленные пальцы, затем медленно продолжил: — Тогда у нас было мало времени. Я видел два исхода: в одном погибала ты, в другом — я. Я выбрал второе и, окажись снова в том же мгновении, скорее всего, поступил бы так же. Но это не значит, что я хотел смерти. — Он ненадолго замолчал, прежде чем снова посмотреть на неё. — Я хотел, чтобы ты жила.

— А сейчас? — Хара вдохнула, и воздух опалил горло.

В глубине его глаз вспыхнул тёплый янтарь.

— Если можно вернуться так, чтобы за мою жизнь не пришлось отдать твою, — произнёс Джун, — я хочу жить.

Хара не заметила, когда сделала оставшийся между ними шаг. Только почувствовала под пальцами ткань его рукава. Джун вздрогнул, но руку не отвёл, наоборот, накрыл её ладонь своей, и под прохладной кожей отозвалось слабое тепло.

— Хорошо, — выдохнула Хара.

Сад словно ждал именно этого слова. Где-то вдали один за другим начали раскрываться цветы, передавая движение дальше по склонам, и почти одновременно глубоко под землёй прошёл глухой рокот, будто под корнями поворачивалось что-то огромное.

— Теперь Сочхон даст ответ, — произнёс отец, всматриваясь в склон. — И назовёт цену.

Дохён подошёл ближе и остановился рядом с Харой.

— Если она окажется неприемлемой, мы ничего не будем делать, — сказал он, и Хара только кивнула.

Красная нить на его запястье светилась ярче прежнего, напоминая, что где-то далеко, за Чосыном и Халласаном, Сонджу всё ещё удерживала связь с миром живых и что времени у них не бесконечно много.

Высокие стебли перед ними медленно разошлись, образовав проход, и Хара первой почувствовала запах дыма, едва уловимый среди мёда, влажной земли и горьковатых трав. Он оказался таким знакомым, что сердце пропустило удар, но прежде чем она успела повернуться к Джуну, запах исчез, а впереди открылась небольшая поляна.

В самом центре рос единственный цветок. Тонкий светлый стебель поднимался из совершенно голой земли, белые лепестки у основания постепенно наливались золотом, а глубоко в сердцевине мерцало что-то красное, похожее на слабый огонёк. Отец опустился на одно колено и положил ладонь на землю. Свет прошёл от его пальцев к корням и поднялся по стеблю, после чего бутон медленно раскрылся.

— Хвансэнккот, — произнёс Инсо, поднимаясь. — Цветок возвращения. Он сможет сохранить того, кто назвал себя и выбрал жизнь, пока вы несёте его обратно в Исын.

Джун смотрел не на цветок, а на отца Хары.

— А цена?

По лепесткам прошла рябь. Хара увидела Колесо Судьбы прежде, чем успела понять, что происходит. Кровь на её руках, вырванная печать. Джун, стоящий напротив. Его пальцы, которые ещё мгновение держались за неё, а потом начали разжиматься. Воспоминание было настолько ярким, что к горлу мгновенно подступила тошнота.