Она помнила, что в тот день шёл летний дождь, крупные капли разбивались о стёкла, а под жёлтой лампой папа лепил манду[4], заполняя каждую лепёшку таким количеством начинки, что края теста не сходились. Мама сидела напротив, подогнув под себя одну ногу, и смеялась, отбирая у него ложку. На её щеке белел след муки. Папа что-то ответил, Хара не помнила, что именно, и потянулся через стол и большим пальцем попытался стереть белое пятно, но только размазал его до самого виска. Мама замерла, посмотрела на него с возмущением, после чего окунула пальцы в муку и провела ими по его щеке. Они с Дохёном, помогая родителям, тоже смеялись.

Это было за год до смерти мамы. Одно из самых тёплых воспоминаний Хары, но отражение пошло рябь, лицо матери дрогнуло и отделилось от её фигуры, отцовская рука распалась на длинные серебристые полосы. Хара потянулась к ним, однако пальцы поймали только воду, а воспоминание уже опускалось на дно реки рваными лоскутами. Последним исчез смех, оборвался на высокой, счастливой ноте, будто кто-то захлопнул дверь в соседнюю комнату.

— Нет, — выдохнула Хара, но под ладонью расходились лишь чёрные круги.

Она помнила, что раньше они часто лепили манду всей семьёй. Помнила кухню, дождливые вечера, привычку отца класть слишком много начинки и материнский смех, но самого мгновения, которое только что видела, больше не существовало.

Хара заметила движение краем глаза. Ей нужно было выбираться. Она ухватилась за ближайший камень и подтянулась, поцарапав ладони о шершавую поверхность. Когда Хара выбралась на берег, она сразу постаралась затеряться между душами и, пока её не заметили чосынсаджа, свернула с дороги и побежала к деревьям. Остановилась она только тогда, когда, оглянувшись, больше не видела реку.

Ильгун стоял рядом, заложив руки за спину.

— Что это было? — спросила Хара, убирая с лица мокрые волосы. Голос дрогнул, и ей пришлось сделать вдох, чтобы немного успокоиться.

Ильгун посмотрел на ручейки, стекавшие с рукавов её кофты, затем перевёл взгляд на оставшуюся позади реку.

— Самдочхон взял плату за переход. И должен заметить, не самую высокую.

Хара уже было открыла рот, чтобы ответить, но передумала, глубоко вдохнула и отвернулась, снова прислушиваясь к ощущению, тянувшему её вперёд. Пусть Хара и не чувствовала его могущества и силы сейчас. Кто знает, что он мог придумать, чтобы получить от Хары желаемое, то, что он пока не озвучил вслух.

На другом берегу реки Самдочхон Чосын выглядел по-другому. Серебристые поля остались позади. Дорога уходила вперёд и терялась между ресселинами высоких скал, а чёрные деревья росли плотнее, переплетая голые ветви над тропой. В этом месте дорога расходилась в несколько сторон, и Хара, немного подумав, решила выбрать тот путь, который вёл прямо, но нужно было взобраться на небольшое возвышение по камням.

— Хара, подожди, — голос Дохёна раздался за спиной, и она замерла, поставив ногу на первый камень.

— Неужели уже забыла, зачем пришла? — негромко спросил Ильгун.

Хара не ответила ему и не обернулась. Дохён был жив, а голос звучал с той стороны, где осталась река. Если бы брат каким-то образом смог так быстро пересечь границу, то он бы уже стоял перед Харой как минимум начал бы отчитывать её. Она ухватилась рукой за выступ и продолжила подъём.

— Ты плохо его знаешь, — произнесла Хара, обращаясь не к брату, а к тому, что воспользовалось его голосом.

За спиной раздался короткий смешок, совсем не похожий на Дохёна, и тут же стих. Через несколько шагов её позвала мать. Тёплый свет загорелся между деревьями слева, и вместе с ним в мёртвый воздух вернулись запахи риса, кунжутного масла и бульона. Женщина стояла возле едва различимой боковой тропы, держа обеими руками пиалу, над которой поднимался пар, а её лицо оставалось в тени, хотя Хара и без того знала, какую улыбку должна там увидеть.

— Ты опять ничего не ела, — сказала мама с укором. Тонкие руки протянули пиалу вперёд, подзывая её ближе. — Иди сюда. Поешь немного и пойдёшь дальше.

Хара заставила себя продолжать идти. В книгах, которые она ещё недавно читала по учёбе, подобные эпизоды называли запретами, отделяющими героя от иного мира: не есть предложенную пищу, не принимать ночлег, не идти на знакомый голос и не сворачивать с пути. Тогда эти правила выглядели удобным способом двигать повествование, а теперь мама стояла в нескольких шагах от неё, и Хара впервые понимала, почему герой нарушал все запреты, даже зная последствия.

— Всего немного, — повторила женщина. — Ты устала.

Хара опустила взгляд на дорогу и прошла мимо. Запах еды следовал за ней ещё несколько шагов, затем материнский голос утратил мягкость.

— Кан Хара, немедленно вернись.

Она вздрогнула, но не остановилась: мама произносила её полное имя точно так же, когда Хара не слушалась.

В то же мгновение свет между деревьями погас, запах исчез, а тропа сбоку пропала, будто её никогда не существовало.

Дальше её звали Мирэ, Сонджу, отец. Одни голоса доносились из тумана всего раз, другие преследовали подолгу, подстраиваясь под её шаг и рассказывая то, чего не мог знать никто посторонний. Хара никому не отвечала. Она держала в голове несколько простых мыслей: Дохён остался в мире живых, мама умерла, а отец не стал бы звать её в глубины Чосына. Загробный мир выбирал те слова, которые Хара сильнее всего хотела услышать. И стоило забыть это хотя бы на мгновение, и знакомый голос увёл бы её с дороги прежде, чем она поняла, что свернула не туда.

Постепенно голоса отстали, и окружающее пространство снова изменилось. Скалы поднялись выше, превратившись в горы, чьи вершины исчезали в неподвижном сером небе, а по тёмным склонам тянулись вереницы огоньков. Одни медленно поднимались по незримым тропам, другие застывали, сливаясь в мерцающие скопления и снова распадаясь.

Дорога то сужалась между камнями, то терялась на широких осыпях, однако Хара не задерживалась нигде надолго и каждый раз находила дорогу, по которой, как она была уверена, нужно было идти.

Ильгун долго молчал, следуя на несколько шагов позади, а затем поравнялся с ней и посмотрел на склон, который Хара выбрала, не остановившись у развилки.

— Ты идёшь слишком уверенно для человека, который не знает дороги, — заметил он. В его голосе слышалось привычное превосходство, но теперь к нему примешивалось любопытство, словно Хара оказалась интереснее, чем он думал изначально.

Она замедлила шаг и прислушалась. Где-то в глубине снова возникло едва заметное ощущение натянутой нити, которое подсказывало, что нужно свернуть к ущелью.

— Я чувствую, куда нужно идти, — ответила Хара, прижав ладонь к груди.

Ильгун чуть улыбнулся и отвёл взгляд к вереницам огней, поднимавшимся по склону.

— Твоя уверенность восхищает, — произнёс он. — Ты веришь чувству, которое возникло в мире, способном сбить тебя с толку голосом матери, лицом отца и следом того, кого ты ищешь. И даже не допускаешь, что Чосын ведёт тебя туда, где ему будет удобнее заточить тебя навсегда.

Хара остановилась и повернулась к нему. Ильгун сделал ещё шаг и тоже замер.

— Ты тоже идёшь за этим чувством, — тихо сказала она.

— Я иду за тобой.

— Потому что сам не знаешь дороги?

Его лицо не изменилось, однако пауза перед ответом показалась Харе длиннее обычного.

— Я знаю Чосын лучше тебя.

— Это не то, о чём я спросила.

Ильгун посмотрел на неё сверху вниз, и в тёмных глазах промелькнуло холодное раздражение.

— Мы оба сейчас пленники этого мира, Хара, — сказал он наконец, медленно и отчётливо. — Ни ты, ни я не можем быть уверены, что видим верный путь, а не то, что Чосын желает нам показать.

Он сразу пошёл дальше, будто не произнёс ничего важного, но Хара ещё несколько секунд стояла неподвижно, глядя ему вслед.

«Мы оба пленники».

До сих пор Ильгун говорил о своём положении уклончиво, и сейчас Хара поняла, что он не может самостоятельно выбраться отсюда. Это, конечно, не гарантировало Харе безопасность, но меняло расстановку сил. Впервые с момента встречи у зеркала Хара почувствовала не превосходство, которое он так старательно подчёркивал, а его зависимость от неё.