— Тогда нам не о чем говорить, — спокойно отвечаю я.

— Алина…

— Послушай, я не хочу ссориться с тобой. У нас общий проект, и я рассчитываю, что мы спокойно доведём его до конца. Я не собираюсь игнорировать тебя или усложнять работу. Но я не могу вернуться в ту точку, где ты не знаешь, чего хочешь, а я пытаюсь угадать, когда ты наконец решишься. Я уже была там. Мне не понравилось.

Он молчит. Я вижу, что мои слова ему неприятны, но не понимаю, чего он ожидал. Что я скажу: «Конечно, Марат, всё забыто, давай попробуем ещё раз, а там посмотрим»? Возможно, когда-то я и правда могла бы так ответить. Но год назад я слишком дорого заплатила за эту надежду.

— Я не хочу, чтобы ты думала, будто мне было всё равно, — говорит он.

На этот раз я не отвожу взгляда.

— Я не думаю, что тебе было всё равно. Но это не то же самое, что хотеть быть со мной.

Кажется, именно эта фраза попадает в цель. Марат перестаёт двигаться, его лицо становится неподвижным. Я не знаю, что он чувствует в этот момент, и не пытаюсь угадать. Мне достаточно того, что я наконец сказала вслух то, что давно понимала.

— Мне нужно идти, — добавляю я. — Спасибо за встречу. Жду обновлённые документы.

Я отключаюсь прежде, чем он успевает ответить.

Несколько секунд сижу перед погасшим экраном и смотрю на собственное отражение. Сердце бьётся чуть быстрее обычного, ладони прохладные. Я не ожидала, что разговор окажется настолько неприятным. Не потому, что он сказал что-то жестокое, а потому, что даже теперь мне хочется, чтобы он однажды произнёс простые слова, которых я ждала тогда. И мне приходится напоминать себе: хотеть этого — не значит соглашаться на меньшее.

Я закрываю ноутбук и иду за водой. В коридоре встречаю коллегу, которая спрашивает, успели ли мы согласовать документы. Я отвечаю, что да, и мы несколько минут обсуждаем сроки. Постепенно мысли возвращаются к работе, и это приносит облегчение. Мне не нужно весь день пережёвывать один разговор. Я могу закончить задачи, пообедать, вечером сходить в магазин и посмотреть сериал. Моя жизнь не обязана останавливаться всякий раз, когда Марат решает задать неудобный вопрос.

Вечером, уже дома, я обнаруживаю новое сообщение от него. Оно пришло около часа назад, но я не заметила уведомления.

«Я понимаю, что не могу требовать от тебя прежнего отношения. Но мне хотелось бы поговорить с тобой не о работе. Если ты согласишься».

Я читаю сообщение несколько раз. Оно не содержит обещаний, признаний или даже конкретного предложения. Только просьба о разговоре. Впрочем, в отличие от прежних попыток, он хотя бы не делает вид, что речь идёт о чём-то другом.

Я кладу телефон на стол и иду ставить чайник. Мне нужно время, чтобы решить, хочу ли я вообще открывать эту дверь. Не потому, что боюсь его увидеть, — боюсь я совсем другого. Что однажды снова услышу от него слова, на которые надеялась, и забуду, как долго училась жить без них.

Когда чайник выключается, я возвращаюсь к телефону. Ответ уже почти готов, но я стираю его и набираю заново.

«Я готова поговорить. Но только если ты действительно знаешь, что хочешь мне сказать. Я не хочу снова обсуждать то, в чём ты сам не уверен».

Отправляю сообщение и кладу телефон экраном вниз.

На этот раз я не собираюсь ждать ответа, уставившись в экран. У меня есть вечер, книга на прикроватной тумбочке и чай, который, если я сейчас не выпью его, снова остынет. И всё это вполне заслуживает моего внимания.

Телефон вибрирует, когда я уже успеваю сделать несколько глотков.

«Понимаю. Я подумаю и напишу тебе».

Я медленно выдыхаю.

Раньше эти слова заставили бы меня надеяться. Теперь я воспринимаю их буквально. Он подумает. Потом напишет. А я тем временем продолжу жить.

Потому что на этот раз мне не нужно, чтобы Марат выбрал меня любой ценой. Мне нужно, чтобы он выбрал меня осознанно. И если он не способен на это, я уже знаю, что делать.

Я просто не стану возвращаться туда, откуда с таким трудом выбралась.

В четверг я просыпаюсь с твёрдым намерением не проверять телефон до завтрака. Намерение хорошее, разумное и совершенно невыполнимое, потому что телефон лежит на тумбочке рядом с кроватью, а человеческая сила воли, как выясняется, особенно слаба перед маленьким светящимся экраном. Сообщений от Марата нет. Разумеется, нет. Он же написал, что подумает и потом сообщит, что решил. Видимо, у него очень сложный мыслительный процесс, требующий отдельного помещения, двух помощников и согласования с советом директоров. Я усмехаюсь собственной шутке, откладываю телефон и иду в душ. Если уж мужчина собирается думать обо мне целую ночь, я хотя бы не обязана посвящать этому процессу своё утро.

На работе день проходит почти без происшествий. Мы получаем обновлённые документы от компании Марата, я проверяю их вместе с коллегами, отмечаю несколько расхождений и отправляю замечания. В какой-то момент ловлю себя на том, что даже не смотрю, кто именно прислал письмо. Просто открываю, читаю, анализирую, отвечаю. Прекрасное ощущение — когда фамилия человека перестаёт автоматически влиять на частоту сердцебиения. Не то чтобы совсем перестала, конечно. Я не настолько наивна, чтобы считать себя излечившейся от всех чувств за один год. Но теперь у меня хотя бы есть выбор, куда направить внимание.

Ближе к обеду звонит Оксана. Мы не виделись уже несколько недель, хотя периодически переписываемся, и она предлагает встретиться вечером. Я соглашаюсь, потому что давно пора выбраться куда-нибудь, кроме офиса и продуктового магазина. К тому же Оксана умеет задавать вопросы так, что от них не спасает даже смена темы на погоду, цены и загадочное исчезновение нормальных помидоров из супермаркетов.

— Ну что, как твой большой деловой проект? — спрашивает она, когда мы встречаемся в небольшом кафе недалеко от её дома. — Всё ещё ведёшь переговоры с бывшим начальником или уже подписали договор и можно вызывать скорую?

— Договор ещё не подписали. А скорую я вызываю только в случае серьёзных финансовых потерь.

— Значит, с Маратом всё серьёзно.

— Оксана!

— Что? Я же не говорю, что у вас любовь до гроба. Я говорю, что ты произносишь его имя с таким выражением лица, будто сейчас либо рассмеёшься, либо бросишь в меня меню.

Я отодвигаю меню подальше. Бросать его жалко: красивое, на плотной бумаге, да и официант здесь ни в чём не виноват.

— Мы разговаривали по видеосвязи. Он спросил, почему я держу его на расстоянии, я объяснила. Потом написал, что хочет поговорить не о работе. Я сказала, что согласна, если он понимает, чего хочет.

Оксана перестаёт улыбаться и внимательно смотрит на меня.

— И что он ответил?

— Что подумает.

— О господи. — Она откидывается на спинку стула. — Мужчина, который руководит огромной компанией, заключает контракты на суммы, от которых у меня бы началась икота, и при этом не может разобраться, хочет ли он быть с женщиной.

— Если ты сейчас скажешь, что я заслуживаю лучшего, я напомню, что ты сама три года встречалась с человеком, который считал совместный отпуск серьёзным обязательством.

— Во-первых, не три, а два с половиной. Во-вторых, я была молода и глупа.

— Ты была на тридцать лет моложе?

— Не передёргивай. Я была на два с половиной года моложе, и этого достаточно, чтобы принимать сомнительные решения.

Я смеюсь, и напряжение, которое незаметно накопилось за день, немного отпускает. С Оксаной хорошо именно потому, что она не превращает мою жизнь в трагедию из восьми сезонов. Она может сочувствовать, злиться за меня, а через пять минут обсуждать, почему некоторые мужчины считают, что рубашка с коротким рукавом подходит для любого случая. И, честно говоря, иногда это полезнее долгих разговоров о чувствах.

— Слушай, — говорит она уже серьёзнее, когда нам приносят заказ. — Я не буду тебе рассказывать, что он плохой. Он не плохой. По крайней мере, я никогда не видела, чтобы он обращался с людьми как последний мерзавец. Но он привык получать то, что хочет, и, возможно, впервые столкнулся с человеком, который не согласился играть по его правилам. Вопрос только в том, что он теперь с этим сделает.