И теперь у меня остаётся вопрос, на который я не знаю ответа.

Зачем ему понадобилось это обсуждать именно сейчас?

Я не собираюсь искать ответ в его сообщениях, потому что сообщений пока нет. Не собираюсь расспрашивать общих знакомых или проверять новости его компании. Если Марат хочет что-то изменить, ему придётся сказать об этом прямо.

А если не хочет — у меня достаточно дел, чтобы не тратить время на догадки.

По крайней мере, я надеюсь, что теперь умею именно так.

Следующие два дня я старательно занимаюсь тем, ради чего вообще пришла на эту работу: работаю. Звучит до обидного просто, но после встречи с Маратом Рашидовичем даже обычная таблица иногда норовит превратиться в повод задуматься о смысле жизни. Смотрю на цифры, проверяю расчёты, сверяю сроки и ловлю себя на том, что мысленно возвращаюсь к нашему разговору в кофейне. Особенно к его вопросу о том, любила ли я его. Очень удобный вопрос, если учесть, что он сам ни разу не произнёс ничего подобного и при этом, кажется, ожидал от меня какого-то исчерпывающего ответа.

Я могла бы сказать ему правду. Могла бы объяснить, что в какой-то момент действительно любила, пусть даже тогда ещё не умела отличить любовь от надежды, что человек однажды станет тем, кем мне хотелось его видеть. Но что бы это изменило? Он получил бы подтверждение, что был для меня важен, а я — очередной повод прокрутить в голове всё, что давно старалась оставить позади. Нет уж. Я и так потратила достаточно времени на анализ ситуации, в которой один человек хотел близости без обязательств, а второй надеялся, что близость однажды приведёт к чему-то большему. Для научной статьи материал прекрасный. Для личной жизни — так себе.

В среду утром приходит письмо от Марата. Вернее, не от него лично, а от его помощницы, которая рассылает участникам проекта обновлённый график и список документов. В копии стоит его адрес. Я открываю вложение, внимательно проверяю даты и замечаю, что наша следующая встреча назначена на пятницу, хотя ещё вчера мы обсуждали возможность провести её в начале следующей недели. Видимо, у них изменились обстоятельства.

Я отвечаю на письмо, подтверждаю время и возвращаюсь к работе. Через десять минут приходит отдельное сообщение.

«Алина, добрый день. Удобно ли вам будет обсудить несколько вопросов по проекту сегодня после обеда?»

Я перечитываю его дважды. Формулировка безупречная, обращение официальное, никаких намёков. И всё же я почти слышу его голос, с которым он произносил моё имя в кофейне. Вот ведь какая неприятная штука — память. Она хранит не только то, что тебе хотелось бы забыть, но и интонации, взгляды, случайные прикосновения. И совершенно не интересуется, насколько это уместно в рабочее время.

«Да, конечно. В 15:00 подойдёт», — отвечаю я.

«Подойдёт. Спасибо».

На этом переписка заканчивается. Я закрываю окно и возвращаюсь к документам, напоминая себе, что деловая встреча — это всего лишь деловая встреча. Если каждый раз при упоминании Марата я буду вести себя так, словно мне предстоит экзамен по предмету «Как не влюбиться повторно в человека, который однажды отказался от отношений», то мне понадобится отдельный отпуск для восстановления нервной системы.

В три часа я подключаюсь к видеозвонку. Марат появляется на экране через пару минут, здоровается и сразу переходит к делу. Мы обсуждаем расчёты, уточняем формулировки, спорим о сроках согласования одного из этапов. Он не пытается отвлечь меня разговорами о личном, не делает двусмысленных замечаний и не возвращается к нашему прошлому. Более того, в какой-то момент я понимаю, что он внимательно слушает мои аргументы и действительно готов пересмотреть первоначальное предложение, если расчёты подтверждают мою позицию.

Это приятно. Не потому, что мне нужно его одобрение, — с этим я уже разобралась, — а потому, что я вижу: он воспринимает меня как специалиста, чьё мнение имеет значение. Когда-то мне казалось, что его внимание ко мне связано в первую очередь с тем, что я ему нравлюсь. Теперь я знаю, что могу добиться уважения и без личной истории с руководителем. И это, пожалуй, одно из лучших приобретений за прошедший год.

— Хорошо, — говорит он, когда мы заканчиваем обсуждение. — Тогда я попрошу команду подготовить обновлённую версию. Ты была права насчёт сроков.

— Я не была права. Я просто принесла расчёты.

— Скромность тебе по-прежнему идёт.

— А тебе по-прежнему нравится последнее слово.

Он улыбается. Я тоже, но почти сразу возвращаюсь к деловому тону.

— Тогда ждём обновлённый документ. Как только получим, проверим и направим замечания.

— Договорились.

Кажется, на этом разговор должен закончиться. Я уже тянусь к кнопке отключения, когда Марат произносит:

— Алина, подожди.

Я убираю руку с мыши.

— Да?

Он смотрит на меня через экран, и выражение его лица становится серьёзнее.

— Ты всегда так разговариваешь со мной теперь?

Я несколько секунд молчу, пытаясь понять, что именно он имеет в виду. Потом откидываюсь на спинку кресла.

— Как?

— Будто между нами ничего не было.

Вот оно. Наконец-то.

Я чувствую, как внутри поднимается раздражение, но не позволяю ему отразиться на лице. Возможно, раньше я бы растерялась, стала оправдываться или попыталась смягчить ответ, чтобы не задеть его. Сейчас мне не хочется ни оправдываться, ни смягчать.

— А как ты предлагаешь разговаривать? — спрашиваю я. — Мы обсуждаем проект. Я стараюсь делать это профессионально.

— Я не о работе.

— Я понимаю.

Он замолкает, и я вижу, что ему непросто продолжить. Не знаю, почему именно этот разговор даётся ему сложнее остальных. Может быть, он привык, что люди сами подстраиваются под его желания. Может быть, ему действительно неприятно, что я больше не пытаюсь сократить расстояние между нами. А может, я просто приписываю ему чувства, которых нет. Я слишком хорошо помню, как легко было раньше находить смысл в каждом его жесте.

— Мне кажется, ты специально держишь меня на расстоянии, — наконец говорит он.

— Конечно, специально.

Он явно не ожидает такого прямого ответа.

— Почему?

Я смотрю на него и почти улыбаюсь. Иногда мне кажется, что мужчины способны годами не замечать очевидного, а потом искренне удивляться, почему последствия их решений выглядят именно так.

— Потому что раньше я была к тебе близка, Марат. А потом ты объяснил, что хочешь продолжать наши отношения без обязательств. Я не согласилась. Мы расстались, и я ушла. Что именно в этой последовательности тебе непонятно?

— Я не говорил, что мы должны расстаться навсегда.

— Ты не говорил, что хочешь быть со мной. Это немного разные вещи.

Он проводит ладонью по подбородку и отворачивается от камеры на секунду. Я вижу знакомый жест, который раньше принимала за признак задумчивости. Теперь мне не хочется угадывать, что у него в голове. Если он хочет, чтобы я его поняла, ему придётся объяснить словами.

— Я не думал, что ты исчезнешь из моей жизни полностью, — говорит он.

— Я не исчезла. Мы сейчас разговариваем.

— Ты понимаешь, о чём я.

— Да. Но я не могла остаться рядом с тобой на тех условиях, которые ты предложил. Я тебе это объяснила тогда, и ничего не изменилось.

— А если бы изменилось?

Вопрос звучит тихо, но я слышу его отчётливо. Несколько секунд смотрю на экран, пытаясь понять, действительно ли он спрашивает о возможности отношений или просто проверяет, осталось ли у него влияние на меня. Я не хочу делать поспешных выводов. Он заслуживает того, чтобы его слова воспринимали всерьёз, но не больше, чем я сама заслуживаю ясности.

— Что именно изменилось бы? — уточняю я.

Марат открывает рот, но не отвечает сразу. Я замечаю, как он хмурится, словно сам не ожидал, что ему придётся конкретизировать вопрос.

— Я не знаю, — произносит он наконец.

И вот тут мне становится почти смешно. Не весело, конечно, а так, как бывает, когда человек долго стучит в дверь, а когда ему наконец открывают, выясняется, что он забыл, зачем пришёл.