— Лично?

Оксана смотрит на меня так, словно я спросила, нужно ли перед входом в кабинет генерального директора снять обувь и трижды поклониться портрету основателя компании.

— Нет, конечно. Пошлём голубя с флешкой. Алина, ты чего?

— Ничего. Просто уточняю.

— Угу. — Она прищуривается, и мне совершенно не нравится выражение её лица. — Ты его боишься?

— Кого?

— Нет, ну я понимаю, что у нас тут начальство серьёзное, но не настолько же. Он тебя не съест.

Вот это как раз и беспокоит, — думаю я, но вслух говорю:

— Я его не боюсь. Просто хочу всё проверить, прежде чем идти.

— Вот и проверяй. А то он у нас человек занятой, времени на раскачку не любит.

Оксана уходит, а я несколько секунд смотрю ей вслед. Потом перевожу взгляд на монитор, перечитываю таблицу и обнаруживаю ошибку в одной из формул. Совсем небольшую, но достаточную, чтобы окончательно испортить мне настроение. Прекрасно. Если бы я не отвлекалась на мысли о своём начальнике, давно бы всё закончила. Впрочем, обвинять в собственной рассеянности красивые глаза другого человека удобно, но профессионально неправильно. Исправляю формулу, ещё раз проверяю цифры и только после этого закрываю файл.

В кабинет Марата Рашидовича я отправляюсь ровно в одиннадцать сорок пять. Не раньше и не позже. С папкой в руках, с прямой спиной и лицом человека, который пришёл обсуждать исключительно рабочие вопросы. Если бы кто-нибудь в этот момент измерил мой пульс, то, вероятно, предложил бы мне присесть и выпить воды. Но внешне я почти спокойна. По крайней мере, мне хочется в это верить.

Секретаря на месте нет, дверь кабинета приоткрыта. Я стучу костяшками пальцев и слышу:

— Да, входите.

Марат сидит за столом и что-то читает на экране. Сегодня он в тёмной рубашке, застёгнутой почти до самого горла, и классическом костюме. Выглядит безупречно, как обычно. Я даже немного злюсь на него за эту безупречность. Нельзя же всё время выглядеть так, будто ты только что сошёл с обложки дорогого делового журнала. У человека должны быть недостатки. Он наверняка храпит, забывает покупать молоко или оставляет мокрые полотенца на кровати. Я цепляюсь за эти мысли, как утопающий за спасательный круг, и прохожу к столу.

— Доброе утро, Марат Рашидович. Я принесла расчёты по третьему объекту.

Он поднимает голову, и на его лице появляется знакомая улыбка. Не широкая, не особенно заметная — просто уголки губ чуть приподнимаются, а взгляд становится внимательнее. Почему-то мне кажется, что он улыбается не столько моему появлению, сколько тому, как старательно я изображаю полное спокойствие.

— Доброе утро, Алина. Кладите сюда.

Я подхожу к столу, кладу перед ним папку и открываю нужную страницу. Марат придвигает документы к себе, пробегает глазами первые строки, затем останавливается на таблице. Я начинаю объяснять изменения, которые внесла после вчерашнего совещания, стараясь говорить чётко и не слишком быстро. И всё идёт хорошо. Даже подозрительно хорошо. Он слушает, задаёт пару вопросов по цифрам, я отвечаю, и на несколько минут я действительно забываю, что передо мной мужчина, из-за которого вчера едва не прожгла взглядом собственные туфли.

— Здесь вы изменили прогноз по срокам поставки, — замечает он, указывая на одну из строк.

— Да. Я сверила данные с подрядчиком и решила, что прежний срок слишком оптимистичный. Если оставить его в расчётах, мы получим красивую цифру на бумаге, а потом будем объяснять руководству, почему не укладываемся в график.

Марат откидывается на спинку кресла и смотрит на меня с явным интересом.

— То есть вы предпочитаете неприятную правду красивым обещаниям?

— В работе — да.

— А в жизни?

Вот теперь я понимаю, что разговор свернул куда-то не туда. Вопрос вроде бы совершенно безобидный, но он произносит его с такой интонацией, что мне хочется немедленно открыть таблицу, спрятаться за монитором и объявить себя частью офисной мебели.

— В жизни тоже, — отвечаю я после короткой паузы. — Хотя иногда неприятную правду лучше сообщать не сразу.

— Например?

— Например, когда человек спрашивает, хорошо ли он выглядит в новом костюме, а костюм ему совершенно не идёт.

Марат смеётся. Не громко, но по-настоящему, и я неожиданно чувствую себя победительницей какого-то маленького соревнования, о существовании которого до этой секунды даже не подозревала.

— Значит, вы умеете быть дипломатичной.

— Стараюсь.

— А я почему-то думал, что вы из тех, кто всегда говорит всё прямо.

— Вы меня совсем не знаете, Марат Рашидович.

Стоило мне это произнести, как я мысленно хватаюсь за голову. Великолепно. Просто великолепно. Я пришла обсудить расчёты, а теперь сама же подбрасываю ему фразы, которые можно понять совершенно неправильно. И ведь не могу даже сказать, что он меня провоцирует. Пока он ведёт себя вполне прилично. Это я сама каким-то образом умудряюсь превращать обычный рабочий разговор в испытание собственной нервной системы.

— Это верно, — спокойно соглашается он. — Но у меня ещё будет возможность узнать вас получше.

Я молчу. Потому что ответить на такое что-то разумное у меня не получается, а произносить первое, что приходит в голову, категорически нельзя. Марат снова опускает взгляд на документы, словно ничего особенного не сказал, и делает несколько пометок на полях. Я стою напротив него, чувствуя, как медленно нагреваются щёки, и мечтаю о том, чтобы в кабинете внезапно отключилось электричество. В темноте хотя бы не было бы видно моего лица.

— Расчёты хорошие, — говорит он наконец. — Вы внимательно подошли к вопросу. Мне нравится, когда сотрудник не просто выполняет поручение, а думает о последствиях.

— Спасибо.

— Продолжайте в том же духе.

Он закрывает папку, и я уже собираюсь попрощаться, когда Марат вдруг снова поднимает на меня глаза.

— Алина, можно личный вопрос?

Я внутренне напрягаюсь. Если он спросит, почему я каждый раз краснею, то я просто выйду в окно. Кабинет, к счастью, расположен не так высоко, чтобы это гарантированно закончилось трагедией, но всё равно не хотелось бы начинать карьеру с подобных поступков.

— Смотря какой, — осторожно отвечаю я.

— Вы всегда так нервничаете, когда разговариваете со мной?

Вот теперь всё. Приехали. Можно закрывать компанию, распускать сотрудников и вывешивать на входе объявление, что отдел расчётов временно не работает по причине смерти одного из специалистов от стыда.

Я заставляю себя посмотреть ему в глаза. Это, между прочим, непросто. У него взгляд внимательный, спокойный и совершенно не похожий на взгляд человека, который собирается немедленно наказать подчинённую за неподобающую реакцию. Скорее наоборот. Он словно ждёт, что я наконец перестану увиливать и скажу что-нибудь честное.

— Я не нервничаю, — отвечаю я.

— Правда?

— Правда.

— Тогда, наверное, мне показалось.

Он произносит это так невинно, что я едва не фыркаю. Вот же хитрый тип. Не давит, не настаивает, даже не пытается поймать меня на противоречии. Просто оставляет вопрос висеть между нами, прекрасно понимая, что теперь я буду думать о нём до конца рабочего дня.

— Если больше вопросов нет, я пойду? — спрашиваю я.

— Конечно. Спасибо за работу, Алина.

Я разворачиваюсь и направляюсь к двери, стараясь идти так, будто только что не пережила один из самых странных разговоров в своей жизни. Уже взявшись за ручку, слышу за спиной:

— И да. В следующий раз можете не готовиться к встрече со мной так тщательно. Я не кусаюсь.

Я оборачиваюсь. Марат сидит за столом с совершенно невозмутимым лицом, но в глазах у него пляшут смешинки.

— Я и не готовилась, — отвечаю я.

— Разумеется.

Вот теперь он точно издевается.

Я выхожу из кабинета, закрываю за собой дверь и только в коридоре позволяю себе выдохнуть. Несколько секунд стою неподвижно, прижимая папку к груди, а потом тихо говорю:

— Господи, ну почему именно он?