Я скрестила руки на груди. Я снова нарочно вышла без плаща. Мороз истязал, но эту кару я выбрала себе сама.

Я думала, что хуже с Виктором уже не будет. Но я ошибалась.

После появления Никсариса в моем кабинете я вернулась в наши покои в тот вечер, кипя от праведного гнева, впервые испытав ярость сильнее страха перед своим архонтом.

Я подскочила к нему, сорвавшись на повышенный тон, требуя ответа, какого хера он испарился и почему не остался защитить меня. Я обозвала его трусом и обвинила в бегстве.

Какая же я была дура, качая права точно баба, которая всё еще верит, будто имеет право чего-то требовать от мужика с плетью в руках.

Это вышло роковой ошибкой. Мне следовало откусить себе язык. Следовало упасть на колени и благословлять его за то, что он спас меня своим отсутствием. Ведь именно этого он жаждал: поклонения, обожания, страха. И ни единого сомнения в его поступках.

Но я никогда не умела сдерживать характер. В детстве меня разбаловали и занежили, поощряя любую капризную истерику.

Теперь с Виктором всё стало наоборот. Контроль превыше всего любой ценой.

Я всегда гордилась своей дерзостью, но Виктору дерзость не требовалась — ему нужна была бледная тень девчонки, за которой он когда-то наблюдал издалека. Красивая кукла, улыбающаяся по команде и пускающая кровь по первому требованию. Ему требовалась покорная, послушная девка.

С Блейком у меня получалось играть эту роль. Блейк никогда особо ничего не требовал. Он оставался далеким, холодным, ему не нужна была близость, как бы я ни старалась. Между нами никогда не существовало той связи. Той связи, которая завязалась у него с ней.

А рядом с Виктором я осознала, что к послушанию вовсе не приспособлена.

Может, та часть меня, которая охотно подчинялась приказам, сдохла в день, когда Блейк разрушил нашу триаду. А может, дело в том, что Блейк никогда мне и не приказывал. Он точно никогда меня не бил, не оставлял синяков. И не причинял боли намеренно.

С Виктором я думала, будто уже сломана и хуже некуда. Но в ту ночь он показал мне, что я ничего не знаю о настоящей боли. Он разнес меня в дребезги. Не как фарфоровую тарелку, выроненную на пол. Нет, всё происходило медленнее. Дольше.

На следующее утро я проснулась в шелковых простынях с содранной до мяса кожей в тех местах, где ее трогать вообще не полагалось. С тех пор я больше не повышала голос на Виктора.

Я глубоко вдохнула, мороз обжег легкие. Я убеждала себя, будто мне нужен лишь свежий воздух, пространство и холодная свобода. Но где-то в глубине души я понимала: я надеялась встретить его. Не раз ловила себя на том, что высматриваю его в коридорах. Глупо. До тошноты жалко. Влюбленность школьницы в того, кто должен оставаться врагом.

Узнай Виктор хотя бы капли мыслей о Кейдже Танаке, крутившихся в моей голове, он давно бы меня прикончил. В его характере не водилось банальной ревности — он действовал бы жестко и беспощадно, выпил бы меня досуха.

Но, может, именно потому, что Кейдж знал сучью суть Виктора, я не могла выбросить его из головы. Он видел синяки. Видел жестокость Виктора, вырезанную на моей коже, и не вздрогнул. Он единственным знал правду.

Глухой звук нарушил тишину вечера. Я развернулась и увидела, как крошечный лаффин несется по лужайке, прижав уши — рыжая комета, скользящая по талому снегу.

А в двух прыжках за ним махал гигантский серебристый волк с зубастой оскаленной пастью. На секунду сердце подкатило к горлу, но я тут же расслабилась: волк не охотился, а играл — давал малышу отбежать и снова пускался в погоню.

Кроха метнулся назад, когда волк затормозил на насте. Волк по-собачьи отряхнул мокрые хлопья с шерсти и снова припустил за лаффином, виляя хвостом.

В груди сжалось. Они выглядели абсурдно счастливыми. Незнакомое тепло защемило под ребрами. На долю секунды мне снова исполнилось десять лет, и я гналась за братом по свежему снегу. Я зажмурилась, воспоминание кольнуло больнее любого удара. То было раньше — пока долг не начал выбивать из меня спесь синяками. Когда счастье — настоящее счастье — еще казалось возможным.

Я открыла глаза — лаффин исчез. Раздался хруст. Тяжелые шаги по снегу.

Волк подошел и уселся рядом со мной — статный, огромный, с мокрой от снега шерстью. Он тяжело дышал, слегка высунув язык, явно кайфуя от свежего ночного воздуха. Уселся рядом, но не касаясь, уставившись не на меня, а на море. Я смотрела на его лапы размером с мое лицо, а затем смахнула выбившиеся из косы пряди волос.

— Ну и каково это — быть волком?

Ответить он не мог, но поднял голову и на мгновение встретился со мной взглядом. А затем так же бесшумно, как появился, рванул прочь и скрылся в деревьях.

— Отлично поговорили, — бросила я вслед, понимая глупость ситуации. Я провожала его взглядом, ненавидя тупую тоску, оставшуюся внутри после его ухода. А чего я ждала? Он увидал меня и пришел как напоминание о моей Клятве. Ничего больше.

Прошла минута. Я внушала себе, что пора уходить и что вышла сюда не ради него. Но ложь рассыпалась, едва я обернулась. Волка больше не было — передо мной стоял мужчина.

Высокий, широкоплечий, длинные ноги обтянуты серебристой шерстью. Черный плащ окутывал его точно тень. Светлые волосы еще сохранили влагу талого снега, пряди спадали на темные, точно ночное небо, глаза.

Он подошел и встал рядом, когда я снова повернулась к морю. Мы молчали, разглядывая волны, разбивающиеся о скалы внизу.

Наконец я не выдержала давившей тишины:

— И это всё, что тебя волнует? Нарезать круги по лесу? Бегать от реальной жизни? Прятаться? — В моем голосе пробились нотки зависти, и сглаживать их я не стала.

Но Кейдж не оскалился, как я ждала. Он посмотрел на меня сверху вниз, и его габариты снова внушили трепет. Даже без волчьего обличья он легко заслонял свет и мог растереть меня в порошок.

— В желании сбежать нет ничего дурного. Жизнь жестока. Реальность сурова и больна. Разве ты сама стоишь здесь не по этой причине?

Я хотела заявить, что сомневаюсь в сложности его жизни, но прикусила язык.

— Тебя это задевает, Риган? — тихо спросил он. — Мысль о том, что у других есть побег, которого лишена ты? — Я вскинула на него взгляд. — Виктор всё еще истязает тебя?

Слова прозвучали как пощечина. Я выпрямилась:

— Да как ты смеешь.

— Как я смею? Твой архонт… — он выплюнул это слово с презрением, — сбежал от дракона, бросив тебя без защиты. Он хотя бы извинился, когда ты вернулась к нему в ту ночь?

Я задрожала:

— Ты не имеешь права спрашивать меня об этом.

Он скрестил руки на груди:

— Приму это за «нет». Да уж, вряд ли Виктор извинялся. А если ты дерзнула спросить, какого хера он сбежал, обозвала его трусом и попрекнула тем, что он не оберегает тебя, как полагается относиться к консорту — беречь и защищать, — то он встретил твои упреки жестко. Скажи, что я ошибаюсь, Риган. Скажи, что под твоим платьем с высоким воротником нет свежих синяков.

Он протянул руку, намереваясь коснуться меня, и я отшатнулась:

— Тебя это вообще не ебет, Авари, — прошипела я, отступая на шаг. — С какой стати тебе вообще есть дело?

Кейдж не отступил:

— Кому-то же должно быть дело.

Я запрокинула голову и расхохоталась:

— Ой, да завязывай. Не надо корчить из себя сочувствующего. Высокородных не учат заботе. Нас учат побеждать и пользоваться чужими слабостями. Ты не сопереживать должен, а злорадствовать. — Мои губы искривились: — И может, за этой невозмутимой маской ты именно этим и занимаешься.

— Ты правда так думаешь? — Взгляд Кейдж оставался спокойным.

— Я думаю, будь ты настоящим Авари, ты бы на коленях благодарил Кровавую Деву за то, что я пала. За то, что Виктор сломал меня.

Глаза Кейджа сузились:

— Сломал? Забавно, а я этого не вижу.

Я отвернулась и уставилась на бурлящее море. Мне не следовало здесь находиться. Нужно уходить. Увидь Виктор меня прямо сейчас, говорящей с Авари — с Кейджем Танакой, блядь, — он бы убил меня. Убил бы обоих. Но я не ушла. Я осталась.