— Но ты променял меня на ложь. Каждый день, каждую минуту, когда смотрел мне в глаза и молчал.

— Я хотел как лучше.

— Не надо, — я качаю головой. — Не надо сейчас этих фраз. Лучше скажи, что теперь? У тебя есть сын. Взрослый сын, о котором я ничего не знала. Ты собираешься его признавать? Делить с ними деньги нашей семьи? Ах да! Ты уже их делишь.

— Аня…

— Отвечай!

— Нет. Я… — тяжело выдыхает. — Я его даже не знаю. И сказал это, лишь бы эта дура отстала сейчас от меня. А позже я бы поставил ее на место.

— Но ты же понимаешь, что она не отстанет?

— У меня есть рычаги на нее.

— Нет, Саша. У тебя нет рычагов. Ты не можешь руководить женщиной, которую ты трахнул двадцать три года назад и которой захотелось большего.

— Я не хочу ничего разрушать.

— Но ты уже разрушил, — я выпрямляюсь, находя в себе силы оторваться от стены. — Ты разрушил мое доверие. Ты разрушил то, что я считала нашей историей. Оказывается, что я жила в постановке, о которой не имела понятия, а ты играл главную роль.

— Они для меня ничего не значат. Я не пущу их в свою жизнь.

— Но ты уверен, что это твой сын?

— Я сделал тест. ДНК не врет.

Я отворачиваюсь. Подхожу к окну, упираюсь лбом в прохладное стекло. Внизу, на школьном дворе, стоят машины, мигают огни, кто-то курит, смеется. Жизнь продолжается. А моя только что остановилась.

— Я не верю в это. Не хочу верить.

— Так не верь! — он подходит ко мне со спины, взяв за плечи. — Их нет для нас. Я сделаю так, что ни Алена, ни ее сын никогда нас не побеспокоят.

— Ничего ты не сделаешь, Саша, — резко оборачиваюсь, сбрасывая с себя его руки. — Она четко сказала, что ей нужно. И теперь она не оставит тебя в покое.

— Мы сможем это преодолеть.

— Мы? — усмехаюсь. — Я не собираюсь в этом участвовать. Это твои проблемы.

Саша молчит.

— Господи, — я провожу рукой по лицу. — Как же так, Саша? Как мы до этого дожили?

— Аня, я все исправлю. Я обещаю.

— Обещаешь? — я смотрю на него и впервые за этот вечер чувствую не боль, а пустоту. — Ты обещал мне, что я у тебя единственная. Ты обещал, что между нами не будет лжи. Ты обещал, что все наши проблемы мы будем решать вместе. Сколько еще твоих обещаний ничего не стоят?

— Аня…

— Не надо, — я поправляю платье, вытираю слезы. Сейчас мне нужно собраться. — Я хочу домой. Одна.

— Я поеду с тобой.

— Нет, — отрезаю я. — Мне нужно побыть одной. Приеду к детям, возьму Лизу, и мы переночуем у мамы.

— Ань, не надо детей в это втягивать…

— Не смей учить меня, что делать с моими детьми! — я повышаю голос, и он замолкает. — Ты потерял это право, когда лег с другой и скрыл от меня рождение ребенка.

Я иду к двери, и он не пытается меня остановить. Только когда я уже берусь за ручку, слышу за спиной тихое:

— Я люблю тебя. Знаешь же.

— Нет, — отвечаю не оборачиваясь. — Это просто слова, Саша. А любовь доказывается действиями, — выхожу в коридор.

Глава 7

Я выхожу в коридор, пытаясь сделать вдох, но воздух застревает и не проталкивается до груди. Мне невыносимо плохо. Кажется, что еще немного — и я впаду в истерику.

Надо бежать отсюда, и как можно дальше.

Слышу, как гулко стучат мои каблуки по бетону. Где-то вдалеке продолжается праздник — музыка, смех. А я иду сквозь этот шум, словно продираясь через ветки дремучего, враждебного леса, который хочет, чтобы я сгнила в его чаще.

Я сбегаю вниз по ступенькам, и на первом этаже, внизу лестницы, меня перехватывает Женька. Она выглядит встревоженной, глаза бегают по моему лицу.

— Аня, что случилось? Мы думали, ты уехала не попрощавшись. Но затем появилась Полякова, вся какая-то взвинченная, и начала глушить игристое… Сказала, что не все так гладко в Датском королевстве.

Мне неприятно слушать про эту змею. И еще более противно оттого, что она обсуждает нашу с мужем жизнь с посторонними людьми.

— Все в порядке, — говорю я ровно. — Была рада увидеться, но я уезжаю.

— Что? Почему? А Саша?

— Саша, — я усмехаюсь, — Саша, наверное, останется. Ему есть что обсудить с Аленой.

Женька бледнеет, и ее рот приоткрывается шокированно.

— В смысле?

— В прямом, Жень. Я пока не в том состоянии, чтобы это обсуждать. Но скажу одно: если бы вы мне не открыли глаза, то, скорее всего, очень скоро я обо всем узнала бы, в любом случае.

Учитывая настрой Поляковой и то, для чего она вернулась, Алена явно рассчитывала, что имя отца ее сына перестанет быть тайной.

— Аня, послушай…

— Нет, Жень. Не надо. Ничего не надо и не хочу больше, — отворачиваюсь и делаю шаг в сторону, пропуская толпу мужчин возвращающихся с перекура.

— И ты вот так просто оставишь Сашу тут с ней?

Я смотрю на одноклассницу, ощущая себя так, будто меня выпотрошили. И уж точно у меня нет ни желания, ни сил продолжать делать вид, будто мне весело и хорошо в компании людей, которые, оказывается, знали, какая я дурочка.

— Жень, — вздыхаю. — Ты вообще как себе это представляешь? Вот вы все знали, что они за моей спиной спали. Знали — и молчали.

Она отводит взгляд в сторону и возвращает снова к моему лицу.

— Теперь, когда она появилась здесь, собираясь сделать громкое заявление, я как должна находиться с этой змеей под одной крышей? Как я буду выглядеть?

— Ань, ну неужели ты думаешь, что тебя осудят?! — всплескивает руками. — Это она себя выставит идиоткой: связалась с чужим мужиком, глубоко влюбленным в другую.

— Не верю я, что, любя одну, можно переспать с другой! Не делают так, любя! — глаза снова начинает печь. — Мы ведь даже не ссорились! Он обещал, Жень! Обещал ждать!

— Анют, ну ты вспомни пацанов в семнадцать-восемнадцать лет. Там мозги — последнее место, которое участвует в жизни.

— Это не оправдание! — не выдерживаю и всхлипываю. — Я считала, что он отличается от других, — мне уже сложно сдерживаться.

— Аня… Ань, — Женька утягивает меня в закуток, в сторону столовой, где никого нет, когда слышатся приближающиеся голоса. — Всем же ясно, что он тупо ее использовал, как тренажер. Ты сама говорила, что ждала, пока тебе исполнится восемнадцать. И он пошел тебе навстречу.

— Это не пошел навстречу. Это называется предал! — слезы крупными бусинами стекают по щекам.

— Боже, Ань! Ну вот с тех пор у тебя были поводы в нем сомневаться?

— Да откуда я могу знать! — выкрикиваю. — Я, оказывается, ничего не знаю об этом человеке. Он все это время притворялся.

— Так, — выдыхает Козлова. — У тебя истерика.

Она подходит к одной из раковин, что стоят в два ряда друг напротив друга для мытья рук. Включает воду, и в следующее мгновение мне в лицо брызжут ледяные капли.

— Ты нормальная? — смотрю на нее ошарашенно.

— Я только тут, похоже, и нормальная, — говорит она строго. — А ты прекрати истерику. Ларин тебя любит. Понимаю, что неприятно о таком узнавать. Но это было миллион лет назад. С тебя он пылинки сдувает, смотрит с обожанием. У вас все хорошо. Так какого хрена ты будешь сейчас бегать в истерике, позволяя этой выдре радоваться, что она вставила клин между вами? Не показывай ей, что она добилась своего! А с Лариным дома поговори. Уверена, что он осадит ее. У вас семья, — держит меня за плечи. — Любовь, черт ее дери! Она вам завидует. Не доставляй ей наслаждения видеть ваш разлад.

— Вот только я не уверена, — тяжело вздыхаю, — что осадит. Оказывается, Саня мой — многодетный папаша.

— В смысле?

— В прямом, Жень. Аленкин сын от Ларина.

— О-хре-неть! — выдыхает она.

— Угу, — вытягиваю бумажное полотенце из держателя и промакиваю лицо. — Поэтому, знаешь, у меня как-то нет сил изображать из себя сильную и невозмутимую женщину. Мне больно… — настолько больно, что я даже не понимаю, как дотерпеть до дома и жить с этой болью дальше. Не то что не обращать на нее внимания.

— Ань… — хочет что-то сказать Женя, как вдруг мы слышим знакомые голоса.