— Аня… — начинает Саша.

— Идем, — повторяю тверже. — Пусть врачи посмотрят. Зафиксируют. И тогда мы будем знать, есть ли у нее основания для претензий. А если нет, то и разговора нет.

Алена хмурится. Похоже, она рассчитывала, что я испугаюсь.

— Ты понимаешь, что твоей дочери может грозить…

— Если ей что-то грозит, то и тебе есть что терять, — перебиваю я. — Психологическое давление на несовершеннолетних, вторжение в частное владение. У тебя тоже не все чисто, Алена. Так что давай начистоту. Или мы идем к врачу и фиксируем все объективно, или ты сейчас выходишь и мы расходимся. Но тогда забудь о переговорах.

Она молчит. Ее мать сжимает ее руку, что-то шепчет на ухо.

— Хорошо, — Алена наконец кивает. — Идем к врачу. Но потом мы поговорим.

Выходим из машины. Саша подходит ко мне, берет за локоть.

— Ты уверена? — тихо спрашивает.

— Нет, — отвечаю честно. — Но другого выхода я не вижу. Я не позволю продолжать нас шантажировать. Ей было удобно это делать десятилетиями, и она хочет добиться своего, работая по накатанной схеме.

В приемном покое нас встречает медсестра. Она приглашает врача, и тот осматривает Алену, качает головой.

— Покраснение легкое. Волдырей нет. Ожог первой степени, неопасный. Можно мазать пантенолом, через пару дней пройдет.

— Вы зафиксируете? — спрашивает тетя Ира.

— Зафиксируем, — медсестра берется за карточку. — Но это не тот случай, чтобы поднимать панику. Простое бытовое происшествие.

Алена бросает на меня торжествующий взгляд. Я не понимаю, чему она радуется: вреда здоровью нет — значит, и оснований для серьезных претензий тоже. Вот только зная, что эта семейка не успокоится, пока не добьется своего, я понимаю, что будет второй акт этой пьесы.

И получаю этому подтверждение, когда мы выходим на улицу. Алена останавливается и смотрит на меня в упор.

— Ты думаешь, мне нужны ожоги? — усмехается. — Мне нужен сам факт того, что твоя дочь напала на меня.

— Ты специально спровоцировала Лизу? — до меня начинает доходить.

— Я пришла поговорить нормально. Наладить контакт, — она пожимает плечами. — А твоя дочь набросилась на меня с кипятком в кружке. Это называется причинение вреда здоровью. Даже если вред небольшой.

— Ты… — начинаю я, но Саша меня перебивает.

— Чего ты хочешь?

Алена улыбается недобро, и это больше похоже на оскал.

— Я хочу обсудить будущее моего сына. Без криков, без угроз, с адвокатами и гарантиями.

— А если мы откажемся?

— Тогда завтра утром я пишу заявление на твою дочь. И пусть суд разбирается, кто прав, кто виноват.

Я закрываю глаза. Она загоняет нас в угол и прекрасно это осознает.

— Когда? — спрашиваю глухо.

— Завтра. В три часа. Адрес я пришлю.

— В нейтральном месте, — поправляет Саша.

— Хорошо, — Алена кивает. — В ресторане. В том же, где мы не смогли поговорить в прошлый раз.

Она берет мать под руку и уходит не оглядываясь.

Я смотрю ей вслед, и внутри меня клокочет такая злость, что я боюсь, что не смогу ее сдержать.

— Аня, — Саша берет меня за руку. — Не паникуй. Мы найдем способ избавиться от нее. Я сегодня же проконсультируюсь с юристом.

— Ты так в этом уверен? — смотрю на него.

Он молчит.

— То-то, — выдергиваю руку и иду к машине, а в голове вертится мысль о том, что, может быть, Алекс мог бы успокоить мать.

Единственный нюанс — это то, что тогда мне придется встретиться с ним. И вряд ли он захочет, чтобы на этой встрече присутствовал Саша.

Хотя, возможно, он уже успокоился и у нас получится выйти на нормальный диалог.

Стоит ли мне ему написать, или для начала попробовать договориться с Аленой?

Подумать у меня над этим не получается. Потому что дети теперь в курсе всей ситуации. И похоже, с ними нам тоже потребуется сесть за стол переговоров и объяснить, как же так вышло, что у их отца есть сын на стороне…

Глава 18

— Ну и? — отстегивается и передвигается по центру заднего сиденья Егор, нарушая молчание, царящее в авто с тех пор, как мы уехали из дома родителей.

Маму мне удалось успокоить. Сказать, что все в порядке с ситуацией с Лизой, и вкратце объяснить, что да, так получилось, что до нашей свадьбы у Саши с Аленой была связь, результатом которой стал сын. Что мы будем с этим делать? Я пока не знаю, так как сама нахожусь в стадии принятия. И как только станет что-то известно, я ей позвоню и обо всем расскажу.

Но с детьми все гораздо сложнее. Им недостаточно стандартных фраз, и они не смогут забыть о том, что слышали.

Для них сам факт того, что у папы было что-то с другой женщиной, — большое потрясение. А наличие кровного брата — что-то из разряда вон выходящее. Это переворачивает их мир с ног на голову.

— Так и будете молчать? — с какой-то агрессией спрашивает сын.

— А что ты хочешь услышать? — поворачиваюсь к нему, заглядывая в напряженное лицо.

— То есть, — усмехается сын, — мы узнаем, что у отца есть другая семья…

— Нет у меня другой семьи! — гремит голос мужа так, что я вздрагиваю.

На пару мгновений салон автомобиля погружается в молчание, только тихий бубнеж радио разбавляет его.

— Вы — моя семья, — Ларин все-таки решает объясниться. — И то, что где-то есть мой внебрачный сын, не меняет ситуацию.

— Не меняет? — Егор усмехается, и в этой усмешке столько горечи, что у меня сердце сжимается. — Пап, как так вышло? У нас есть брат, а мы ничего о нем не знали! В то время как ты вроде как с мамой со школы?

— Егор, я понимаю, ты зол…

— Я не зол, — перебивает сын. — Я в шоке. Я не понимаю, как так можно было. Мы же семья. Я всегда думал, что у нас все по-честному. Да и вообще, откуда эта… — сдерживается, чтобы не наговорить лишнего, — мадам вылезла? Ма, она серьезно была твоей подругой?

— Была. Верно. Но наши пути разошлись.

— Еще бы не разошлись! Она спала с твоим парнем! — выкрикивает Лиза. — И ты его простила после этого?

А вот этого вопроса я не жду, потому что ответить правду — это значит обострить ситуацию между мужем и детьми, а солгать не могу, потому что нет… не простила. И не знаю, прощу ли. Получается, я солгу собственным детям.

— Мама узнала об этом несколько дней назад, — приходит мне на выручку Саша.

Я смотрю на него и не понимаю, почему именно сейчас он решает взять удар на себя. Неужели это из чувства вины? Или просто не хочет, чтобы я изворачивалась в этой ситуации?

— Несколько дней назад… это на встрече одноклассников? — осторожно спрашивает дочь.

И снова чувствуется напряжение в воздухе, который мгновенно становится густым и вязким.

— Поэтому вы за нами не приехали?

— И поэтому тоже, — наконец-то выдавливаю я из себя.

— В смысле?! — выкрикивает Егор. — Ты рассказал маме об этом спустя столько лет, посреди одноклассников?

— Все было не так, — выдыхаю.

— Алена после окончания школы поступила в вуз в другом городе и уехала жить туда, — говорит Ларин. — И я не знал о том, что она беременна, — говорит он, смотря прямо перед собой на дорогу.

Вот эту часть истории я совсем не знаю, поэтому слушаю очень внимательно.

— В смысле “не знал”?

— В прямом. Я с ней не общался.

— Почему? — осторожно уточняет дочь.

— Потому что вашу маму любил! — он бросает взгляд на детей через зеркало заднего вида.

— Но тогда как ты мог, пап? — голос дочки дрожит, и, обернувшись к ней, я вижу, как по ее щеке стекает слезинка. — Разве так бывает? — практически выкрикивает она.

И я понимаю, что не нужно было ей знать досконально. Но опять же… как бы я объяснила детям то, что не готова принять всю эту ситуацию? Внутри меня все противится этому. Я хронически не переношу ложь и лжецов. Но по факту жила рядом с таким десятилетия.

— Дочь, это сложно… — выдыхает он. — Так получилось. Я был неправ. На тот момент у нас с твоей мамой не было серьезных отношений.