Вечер — это долго. Слишком долго. Но другого пути не было. Оставалось только надеяться, что Громила выдержит дорогу.

— Тогда, как дойдем до наших, — сказал я. — Выдвигаемся сразу.

Надир мне ничего не ответил. Но я и без слов прочитал по его глазам то, о чем он мог бы думать сейчас.

«Только если Громила не умрёт раньше… — говорили его глаза. — Только, если он останется жить».

Мы подошли к кишлаку на закате.

Группа растянулась по тропе. Все устали. Страшно измотались на дороге. Казалось, сильнее, чем за все остальные дни пути.

Саша шёл сам, но его шатало, и Ковалёв то и дело подхватывал его под локоть. Горохов ковылял на костылях и матерился сквозь зубы при каждом шаге. Стоун плёлся на привязи, с кляпом во рту, и смотрел прямо перед собой. Громилу несли на салазках — он то проваливался в забытьё, то открывал глаза и бормотал что-то про медведя, который «точно сдох, а то придёт». Фокс шёл замыкающим.

Впереди показался Дараи-Шифо.

Это был крохотный кишлак. Несколько десятков глинобитных домов на склоне невысокого холма, мечеть с невысоким минаретом, огороды за низкими дувалами. Над крышами поднимался дым. Кишлак казался тихим. Даже безмятежным.

И я чувствовал, как его настроение контрастирует с мрачным напряжением в моей группе. Никто не боялся, нет. Скорее, все мрачно ждали, что будет дальше.

Мы не знали, как нас встретят. Не знали, кто здесь живёт. Не знали, можно ли доверять человеку, к которому мы шли.

— Дошли почти, — проговорил Фокс, устало снимая свою грязноватую панаму и утирая лоб.

— Почти, — сказал я. — Громила как?

— Держится.

— А остальные?

— На пределе.

— Ничего, — глянул я на него. — Последний рывок.

Потом я обернулся к остальным и сказал громче:

— Последний рывок, братцы. Скоро сможем отдохнуть. А сейчас — перекур три минуты.

Все принялись опускаться на землю, прямо там, где стояли.

Надир остановился чуть поодаль. Он смотрел на кишлак долгим, мрачным взглядом. Смотрел так, будто был совсем не рад, что Дараи-Шифо развернулся у него перед глазами. Так, будто внутренне был почему-то не готов оказаться здесь сейчас.

— Саша, — бросил он, глянув на меня. — Можно тебя на два слова.

Он отвёл меня в сторону. Остановился у старого, корявого дерева, росшего у тропы. Помолчал. Потом сказал:

— Идите сами. Я вас догоню.

Я нахмурился. Но повременил спрашивать.

— У меня здесь есть дела, — добавил Надир, опустив взгляд.

— Какие дела? — холодно спросил я.

— Нужно проверить тропу, — сказал он. — Убедиться, что за нами нет хвоста.

— Надир… — я покачал головой. — Мы чужаки в этом кишлаке. Мы не знаем, где искать твоего друга. Не знаем, чего ждать. Не знаем, согласится ли он помочь. Ты сам говорил: путь опасен, лекарь скрытный. Ты нужен нам там.

Надир не ответил, пряча взгляд.

— В чем дело? — продолжил я. — Ты рвался сюда сильней всех. А теперь отказываешься идти.

— Он поможет, — сказал Надир. — Скажите, что вы от меня. Этого хватит. — Он помолчал. — Его дом на северной окраине, у старой мельницы. Спросите Абдул-Хакима. Каждый знает.

Не ответив, я засопел.

— Я догоню. Через несколько часов. Или к утру, — пробурчал Надир.

Он говорил спокойно, но я видел: Надир вдруг сделался скрытным и еще более немногословным. Угрюмым, как старый пень. Что-то не давало ему покоя.

— Ты что-то знаешь? Там может быть опасно? — кивнул я на кишлак.

— Нет, — покачал он головой. — Кишлак маленький. Молодых мужчин немного. Их Мулла всегда сторонился войны. Потому Абдул-Хаким и…

Он осёкся. Поджав зубы, отвернулся.

Я вздохнул.

— Ты сейчас очень нужен моим людям, Надир, — проговорил я серьезно. — Но уговаривать я не стану. На это нет времени. Громиле становится хуже. Потому я просто спрошу. Один раз.

Надир облизал обветренные губы. Сглотнул.

— Ты идёшь или нет? — закончил я.

— Я догоню вас…

— Да или нет?

— Нет, — выдохнул Надир.

— Я тебя понял, — проговорил я и направился к своим людям.

Мы вошли в кишлак, когда солнце уже коснулось гор.

Дараи-Шифо встретил нас тишиной. Особенной, настороженной тишиной, какая бывает только в местах, где чужаков не ждут.

Узкая улочка, глинобитные дувалы, покосившаяся мечеть с невысоким минаретом. Пахло дымом, сухим навозом и чем-то пряным — не то специями, не то лекарственными травами.

Местные заметили нас сразу. Женщина, набиравшая воду у колодца, бросила ведро и скрылась за дувалом. Двое мужчин, сидевших на корточках у чайханы, замолчали и проводили нас долгими, цепкими взглядами. Мальчишка-подросток, гнавший осла, замер на месте и так и стоял, пока мы не прошли мимо. Никто не окликнул. Никто не вышел навстречу. Мы шли, и тишина сгущалась вокруг нас, как вода.

Я вёл группу к северной окраине, туда, где, по словам Надира, стоял дом лекаря. Фокс шагал рядом, держа автомат наготове. Ковалёв и Садыков несли салазки с Громилой. Остальные растянулись цепочкой. Громила то приходил в себя, то снова проваливался в забытьё. Один раз он открыл глаза и спросил, где мы. Я ответил: «У лекаря». Он кивнул и снова закрыл глаза.

Дом лекаря стоял на отшибе, у старой, давно заброшенной мельницы. Небольшой, глинобитный, с плоской крышей. Рядом — огород, засаженный какими-то травами. Запах здесь был гуще — мята, полынь, ещё что-то горьковатое. Дверь была приоткрыта.

Ни ворот, ни калитки не было, потому я велел остальным подождать на дороге, а сам вошел во двор и постучал в дверь.

Сначала ответом мне стала тишина. Потом за дверью послышались шаги, и на порог вышел мужчина.

Он был примерно одного возраста с Надиром — лет сорока пяти. Короткая тёмная борода с проседью, внимательные, чуть усталые глаза. Одет в простой, но чистый чапан. Руки у него были тонкие, с длинными пальцами — такие руки бывают у людей, которые привыкли работать с мелкими предметами. С травами. Или с иглой.

Увидев меня и остальных перед входом в его двор, мужчина замер. Глаза его расширились. Он быстро заговорил на дари, размахивая руками — видимо, пытался объяснить, что мы ошиблись дверью, что ему нечего нам предложить, что он простой человек и не хочет неприятностей.

— Абдул-Хаким? — спросил я.

Мужчина округлил глаза и быстро-быстро отрицательно замотал головой.

— Мы не враги, — сказал я. — Мы пришли от Надира.

Он замер. Рука, которой он только что махал, застыла в воздухе. Он посмотрел на меня. Потом вытянул шею и глянул вдаль, на остальных. И заговорил по-русски — с сильным акцентом:

— Надир? Вы от Надира?

— Да.

— Он с вами?

— Нет.

Что-то мелькнуло в его глазах. Это что-то показалось мне странным облегчением пополам с тревогой. Словно он ждал этого разговора, но не был к нему готов.

Он снова взглянул на остальных поверх моего плеча.

— Вы пришли, потому что у вас раненый? — спросил он.

— Да, — кинул я. — Меня зовут Сашей Селиховым. Нам нужен лекарь. Срочно. За помощь мы вам заплатим.

Мужчина сразу изменился. Страх ушёл, уступив место деловой собранности.

— Заносите, — сказал он. — Быстро. Туда, — он указал на топчан у стены.

Я дал остальным сигнал и группа медленно стала заходить во двор. Громилу тут же понесли к дому.

— Осторожно, не трясите, — суетился Абдул-Хаким вокруг салазок. — Рана глубокая?

— Не очень. Но с него кожу сняли. Это был медведь, — сказал я. — Когти и зубы.

Лекарь кивнул, будто услышал что-то обыденное. Подошёл к Громиле, лежащему боком, и аккуратно приподнял повязку. Помочил языком. Потом обернулся ко мне:

— Нужна горячая вода. Чистая ткань. И ещё — у меня мало бинтов. Если есть — несите.

Я кивнул Фоксу. Тот вышел. Лекарь тем временем уже доставал с полок какие-то склянки, горшочки, пучки сухих трав. Движения у него были быстрые, точные — видно, что он делал это тысячу раз.