— Надир рассказал вам про меня? — спросил он, пока его быстрые руки колдовали над склянками, смешивая что-то в горшочке.

— Да, — кивнул я.

— А… — лекарь на мгновение остановился, отвернулся от стола и глянул на меня. — А где он? Он придёт?

Я глянул на Громилу, застонавшего, сжимаясь на топчане.

— Не знаю.

Лекарь снова задвигался, но я заметил: плечи у него напряглись. Он что-то знал. Что-то, чего не договаривал. И это «что-то» было связано с Надиром.

Надир сидел у костра и смотрел в огонь.

Ночь прошла, но легче ему не стало. Он не сомкнул глаз — мысли крутились в голове, как заезженная пластинка. Он знал, что должен пойти в кишлак. Знал, что Громила умирает. Знал, что только Абдул-Хаким может помочь. Но каждый раз, когда он представлял себе эту встречу, внутри у него всё сжималось.

Впервые в жизни Надиру стало мерзко от себя самого. Мерзко за то, что он решился сказать Селихову правду. За то, что испугался входить в кишлак. За то, что выдумал какие-то «дела», чтобы не встречаться с Абдул-Хакимом.

Волки лежали рядом. Ак-Тар спал, положив морду на лапы. Кара-Тар бодрствовал — уши стояли торчком. Волкособ смотрел по сторонам и изредка принюхивался. Надир провёл рукой по его жесткому, маслянистому загривку. Пёс прижался к ноге и тихо заскулил.

— Знаю, — сказал Надир. — Знаю.

Он вспомнил лицо Селихова там, на тропе. Прапорщик смотрел на него и ждал ответа. Он не давил. Не уговаривал. Просто ждал ответа на свой вопрос. И от этого Надиру было ещё тяжелее.

Надир понимал, почему Селихов не верит ему до конца. Он снова недоговорил. Снова спрятал правду за словами. Снова оставил себе путь к отступлению. Он делал так всю жизнь.

Сначала — когда уехал из кишлака и не вернулся вовремя. Потом — когда не смог защитить племя. Теперь — когда не мог признаться даже самому себе, зачем он тащил этих людей через горы.

Раздались чьи-то шаги. Надир поднял голову. Волки насторожились, но не зарычали — значит, свои. Из-за деревьев вышли Фокс, Ковалёв и Садыков. Фокс нес в руках пустой, свёрнутый мешок. Снайпер остановился первым. Посмотрел на Надира, на костёр, на волков.

— Вот ты где, — сказал он.

— Как вы меня нашли? — спросил Надир.

Фокс присел на корточки. Протянул руки к огню.

— Дым выдал. Мы тебя обыскались. Лекарь послал за травами. Какими-то редкими. Мы второй час по лесу бродим, ничего не можем найти.

— Какими? — спросил Надир.

Фокс назвал. Надир молча встал. Подошёл к своему мешку, порылся в нём.

— Значит, — проговорил он при этом, — и без меня справились. Нашли Абдул-Хакима.

— А куда ж деваться? — пожал плечами Фокс.

Надир достал несколько пучков — сушёных, аккуратно перевязанных бечёвкой. Протянул Фоксу.

— Держи.

Фокс взял. Посмотрел на травы, потом на Надира. Сунул пучки в мешок.

— Ты чего тут сидишь? Почему не пришёл?

— Были дела.

— И что? Доделал? — недоверчиво спросил Фокс.

— Да.

Фокс вздохнул. Поднялся. Отряхнул колени.

— Ладно. Не моё дело. Травы у тебя есть — уже хорошо. — Он помолчал. — А в кишлак ты идёшь или как?

Надир посмотрел на него. На Ковалёва и Садыкова, которые стояли чуть поодаль и молчали.

А потом решился.

— Иду, — сказал он.

Фокс кивнул. Развернулся и пошёл обратно. Ковалёв и Садыков двинулись за ним. У костра остался лишь Надир.

Фокс быстро заметил, что он не сдвинулся с места.

— Ну ты чего?

Надир не ответил. Встал, затушил костёр. А потом опустился рядом с волками.

— Идёшь? — снова спросил Фокс. — Нам поторапливаться надо.

— Сейчас, Фокс. Подожди минутку.

Кара-Тар, видя, что хозяин куда-то собирается, встал, стараясь поймать взгляд Надира. Наверное, сейчас он даже завилял бы хвостом, чтобы привлечь его внимание.

Но волкособы никогда этого не делали. Надир не знал — то ли это не в их природе, то ли они слишком гордые, чтобы так унижаться перед человеком. Пусть даже человек этот их брат.

Надир положил пятерню на большую голову Кара-Тара. Потрепал ему уши. Потом взял Ак-Тара, спокойно лежавшего рядом, за морду, положив её себе на ладони. И приложился лбом ко лбу волкособа. Зашептал.

Когда он закончил, Ак-Тар тоже поднялся и засеменил куда-то прочь, в лес. Фокс и остальные с удивлением наблюдали за этой странной картиной.

Когда Надир отправился к Фоксу, Кара-Тар остался стоять на месте. Ещё несколько мгновений волк потоптался на месте в какой-то нерешительности. А потом последовал за Ак-Таром.

— Не берёшь псов с собой? — спросил Фокс.

— Нет. Не хочу пугать людей в кишлаке, — солгал Надир.

— Всегда было интересно, — хмыкнул Фокс, когда они отправились к кишлаку. — Как ты умудрился их надрессировать, что они понимают такие команды?

— Никак, — ответил Надир. — Не было никаких команд. Просто я попросил Ак-Тара присматривать за братом. И всё.

Утро в доме лекаря выдалось тихим.

Солнце пробивалось сквозь щели в ставнях, рисовало на глиняном полу бледные полосы. Пахло сушёной мятой, горьким дымом очага и чем-то лекарственным.

Громила спал на топчане у стены. Ему зашили раны, перевязали спину и плечо. Раны больше не кровоточили. Лекарь дал ему выпить какой-то отвар, после которого Громила заснул спокойным, тихим сном.

Саша сидел рядом, привалившись спиной к стене. Глаза у него были открыты, но он молчал. Лекарь и его не обделил своим вниманием. Вчера перед сном повторил иглоукалывание, похожее на то, которое делал Надир. А потом дал какие-то самодельные пилюли.

Горохов устроился на полу, вытянув ногу, и тоже дремал. Абдул-Хаким уже несколько раз промывал ему раны и делал перевязку. Вскоре подойдёт время для очередной процедуры.

Сапёры расположились во дворе — кто у костерка, кто просто на земле, подстелив плащ-палатки. Стоун сидел в углу, связанный, и смотрел на всех с выражением холодного, отстранённого любопытства.

Абдул-Хаким суетился у очага. Он то и дело подбрасывал щепки, помешивал что-то в котелке, переставлял склянки на полке. Движения у него были быстрые, но какие-то дёрганые. Мне казалось, он ожидает беды. Я заметил, что он старается не смотреть на дверь. Или, наоборот, ждёт, когда она откроется.

Дверь открылась. Вошёл Надир. За ним, пригнув головы, зашли Фокс и Ковалёв.

Абдул-Хаким замер. Рука его, тянувшаяся к очередной склянке, застыла в воздухе. Он смотрел на Надира. Надир смотрел на него. Между ними повисла тишина — такая густая, что, казалось, её можно потрогать.

А потом лекарь заговорил. Слишком быстро. Слишком громко. Он шагнул к Надиру, раскинул руки и заключил его в объятия. Надир стоял неподвижно.

— Надир! Брат мой! Сколько лет! — Абдул-Хаким отстранился, держа Надира за плечи. — Я уже думал, ты не придёшь. Думал, случилось что-то. Времена такие — сам знаешь. Люди пропадают. А ты здесь. Живой.

Надир помолчал.

— Здравствуй, Абдул-Хаким, — выдавил он. — Я тоже рад, что ты жив.

— Аллах пока хранит! — разулыбался лекарь.

— Ну как? Закончил свои дела? — проговорил я, поднимаясь с небольшой табуретки, стоявшей недалеко от очага.

Надир мрачно глянул на меня.

— Закончил.

— А что были за дела? — Абдул-Хаким отстранился, быстро направился к небольшому столику, стоящему чуть в стороне. — Надеюсь, всё закончилось хорошо? О Аллах! Столько лет мы не виделись! Давайте же отпразднуем! У меня где-то тут был чай! Лучший чай во всём Тахаре!

— Я смотрю, — проговорил я, глядя не на лекаря, а на угрюмого, словно туча, Надира, — я смотрю, ты очень рад видеть Надира.

— Рад? Да не то слово! — рассмеялся Абдул-Хаким, переливая воду в небольшой солдатский котелок. — Мы с ним росли вместе! Пока он, хе-хе, не ушёл служить в армию!

Надир никак не отреагировал на слова лекаря. Он так и стоял на пороге, как-то безвольно опустив руки.

— Трава, что ты просил… — заговорил было Фокс.