В прутья клетки били гнилые овощи, тухлые яйца, камни. Что-то из этого пролетало мимо, долетало до Агаты, но боли — почти — не приносило.

Куда неприятнее было услышать смутно знакомый голос, обратившийся к бойкой торговке рядом:

— Давай-ка мне сразу с десяток яиц, душу отведу!

— Сию минуту, господин!

Агата повернула голову, прищурилась… Цан. Старик-слуга Винсента. Ну надо же… Сам клейменному служит, и туда же.

Кидал он быстро, резко, хотя большая половина и летела куда-то выше, ударяясь о прутья клетки над головой Агаты.

— Вот ведь! — ругнулся старик, когда последнее яйцо ушло в сторону и запачкало одного из охранников прелата. — Прости-те великодушно, руки-то подводят… Завтра точно не промахнусь, ведьма-то ведь надолго у нас, верно?

— Нет, — с досадой отмахнулась торговка, — завтра, говорят, увезут.

— Вот ведь… Неужто в Дауф?

Торговка прищурилась и, махнув рукой, предложила Цану подойти ближе. Агата своим усиленным слухом не без труда, но уловила:

— Купите еще десяток — и скажу, я-то слышала, как церковники дорогу обсуждали.

Старик протянул пару серебряных.

— В Алебастровую Цитадель ведьму везут, — с легкостью призналась торговка, — там судить будут.

— Надеюсь, помучают, — негромко, но слышно проговорил Цан, — как следует.

— Наверняка!

Со второго захода мазал старик уже меньше. Агате, впрочем, было все равно. Его дело.

Алебастровая Цитадель… Дом, в который она вернется. Наверное, так и должно быть. Пожалуй.

Но все равно странно было ехать по дороге, смотреть на кое-где выбравшихся на широкий тракт крестьянских детишек, а то и взрослых, кричащих хулу и бросавших в «ведьму» камни, палки и тухлятину. Среди них наверняка был кто-то из Речного или Холмового. Откуда, куда не добралась нежить только потому, что Агата с Лианой вернули всех вылезших из братской могилы обратно в землю.

Но это уже в прошлом. А в настоящем под вечер впереди показались белые стены. Знакомые стены. Привычные уже…

Стоило оказаться в Цитадели, как ее вытащили из клетки и потащили в карцер. Знакомое подземелье со знакомыми тяжелыми дверями и знакомым постом «почетной стражницы», куда ссылали за глупость и неусидчивость. Торчать внутри холодных замковых стен, не нагревавшихся даже летом, вдали от других сестер (в этой части Цитадели, справа от входа, находились одни только оружейные да склады) по несколько суток, охраняя пустые казематы — так себе занятие.

Агата не удивилась, что пара молодых сестер, прошедших Изменения незадолго до того, как она отправилась на свою первую службу, от души приложили ее по ребрам. Справедливо.

Чему она удивилась, так тому, что спустя короткий сон в холоде подвала ее кто-то позвал. И этот кто-то просунул под дверь тарелку с сыром и сразу десяток кусков хлеба.

— Эй! Эй, Агата, ты жива там?

Голос был детский. И знакомый.

— Гер… Гертруда? — говорить Агата было сложно, — Настоятельница накажет тебя, если узнает, что ты тут…

— Ой, да она вечно всем недовольна! Да и Йонесса меня не сдаст, я ей половину своего ужина отдала. Слушай, а за что тебя так? Мне никто не говорит, велели заткнуться и молчать, а сестра Ханна и вовсе назвала «предательницей». Это как?

Агата глубоко вздохнула. И что тут скажешь?

— Я сделала то, что было нужно, но нарушила закон.

— Ты? Правда?

— Да.

Кажется, этого Гертруда не ожидала. Она замолчала так надолго, что Агата уже подумала, что пропустила уход послушницы. Но потом из-за двери донеслось:

— А почему? Я не верю, что ты просто… стала злой, и все.

Агата вздохнула.

— Зло у каждого разное. Я хотела спасти людей. Хотела спасти Владелицу, и не только. Потом… — она помедлила, но все же призналась. А кому еще? — потом хотела выжить. И прикоснулась к тому, что запрещено. Это никому не принесло вреда, но теперь я — опасна. Поэтому я здесь.

— Я… Я не понимаю. Зачем? Почему не сделать все как надо, как правильно?

Агата невесело усмехнулась.

— Иногда ты можешь выбирать — сделать все, что можешь, или сделать то, что правильно. Я предпочла первое. И не жалею, но не стоит брать с меня пример.

Гертруда долго молчала. Потом просила серьезно:

— Что я могу сделать? Могу стащить с кухни еще хлеба, там масло было, и…

— Не надо, — Агата помнила характер старшей по кухне, — правда, не надо. Оставит без пайки, не нужно. Лучше держись от меня подальше, иначе и тебе влетит. И… под стенами Цитадели, с севера, есть место, где растут маки. Принесешь туда угощение на День Поминовения, хорошо?

— Д-да…

— А, и еще, — через паузу все же решилась Агата, — если вдруг кто-то, не из сестер, да и даже из них, вдруг появится и будет спрашивать обо мне, то скажи, что не нужно никуда лезть, хорошо? И, правда, не приходи. Иначе и к тебе прицепятся.

— Гертруда! — голос сестры Ханны отдавался от стен. — Я ведь сказала тебе не приходить в подземелья!

— Мне пора!

— Иди сюда, маленькая негодница!

Агата глубоко вздохнула. Ну вот, и послушница не за что получит…

До хлеба она не сразу, но дотянулась. Теплый. И вкусный. Оставалось верить, что и Доминика сейчас ест такой же. А то и лучше.

Агата по-прежнему не собиралась отвечать на вопросы, которые задавали все Знающие по очереди. Даже позлорадствовала про себя, когда Настоятельница попыталась использовать кольцо, видимо, взятое с тела Лианы, но ничего не случилось. Вообще.

Поняв, что от мятежного Клинка ничего не добиться, недовольная Настоятельница приказала отвести на Агату на «серьезный разговор к той, кто из тебя все вытянет». И ее привели. На тренировочную площадку под стенами Цитадели, где сейчас, на удивление, никто не занимался.

Первый снег жег ноги. Агата стояла ровно на одном упорстве.

— Вот ты и вернулась… — в лице Слышащей Битву не было и намека на тепло. Странная смесь эмоций, главной из которых было отвращение. — И упорствуешь, не желая искупить свою вину. Не желая вернуться к свету.

Миг — и шеи Агаты коснулся клинок. Настоящий, не тренировочный.

— Кто с тобой шел? Куда они направляются?

Агата лишь пожала плечами. Она никогда не умела находить путь, но умела отвергать предложенные.

Сейчас, смотря в глаза наставницы, еще ведь недавно, на излете лета, говорившей, что она, Агата, ее преемница, Клинок хорошо понимала — в этот раз ей не вымолить спасение. Нет благодатной тьмы, нет помогавшего в битвах света. Ничего нет. Даже для той, которая всегда в нее верила, она — лишь сундук, который нужно открыть, выпотрошить, получив знания о том, как добраться до «колдунов», и и выкинуть.

— Когда ты стала такой, Агата? Предательницей, покрывающей безбожников?

— В день, когда похоронила сестру, — легко призналась Клинок. — Или в день, когда родилась. Как удобнее.

— Жаль. Ничего не хочешь рассказать? Подумай хорошенько.

Агата стояла и смотрела на наставницу, когда-то самую любимую из всех. Смотрела на то, как чужое лезвие медленно разрезает кожу на шее, и думала, не дернуть ли головой, заканчивая все это… Но все же удержалась. Так и смотрела на Слышащую Битву, когда-то научившую сражаться, позволившую найти опору в тренировках, в верном клинке, в отработке движений до седьмого пота… Сестру-Знающую, в чьем взгляде не было никакого тепла.

Впрочем, Слышащая Битву, хотя и умела бить так, чтобы оставалась боль, а не следы на теле, этого делать не стала. Лишь постояла, смотря в глаза — и отвела меч.

— Нет? Что ж, выбор твой. Святой отец Николас не имел права трогать тебя, должен был лишь доставить к нам. Ты не говоришь ни с Настоятельницей, ни с кем другим… Что ж, последний шанс на раскаянье упущен. Ты предпочла тьму, но она не спасет тебя. Никого и никогда не спасала. Завтра мастер-дознаватель Теодор будет здесь, и он очень скоро узнает все, что знаешь ты. Уведите!

Агата не удивилась угрозе. Видимо, никто из дознавателей не пришел раньше потому, что сестры не хотели никого пускать к себе, думали, что она все расскажет сама… Но теперь и их терпение закончилось. Ожидаемо.