Клинок — могла ли она себя так называть? — в который раз задумалась о том, чтобы попытаться разломать тяжелые доски. Сил измененного тела должно хватить. Да, стоявшая совсем рядом Опустевшая наверняка среагирует. Может даже убьет… Но толку и дальше ловить от жителей Ториона тухлые яйца, застывавшие на волосах, мелкий сор да гнилые овощи?
Прелат, стоявший рядом, напоминал, что «тварь должна понести наказание во всей полноте» и отваживал желающих кинуть камень-другой в голову, но по ребрам и ногам прилетало изрядно. Агата уже начала задумываться, что камень, если подумать, не такой уж и плохой исход… Она могла бы, наверное, попытаться разрушить колодки, вырвать запястья, дернуть вниз, расколоть дерево… Но стоило двинуться, даже просто перенести вес на другую ногу, как заклинание прелата, обвивавшее ее тело потоком света, забиравшееся внутрь и дарившее боль, откликалось, эту самую боль усиливая.
За путь сюда Агата пыталась сбежать трижды — и все три раза заканчивались болью, не дававшей шевельнуться. Будь воля церковника, он бы, наверное, использовал свет еще и еще, но шла сюда она на своих двоих, пусть и закованная в кандалы.
Если раньше Агата сомневалась в том, что она и правда некромант, то боль расставила все по своим местам. До того свет от магии прелатов — если не брать их исцеляющие заклинания — отзывался в теле легкой щекоткой, особенно сильной у Печати, то теперь он нес лишь боль. А ведь именно так определяли некромантов: не можешь перенести прикосновение света — значит в твоей душе тьма.
Боль усиливалась в тавернах, когда ее затаскивали в снятую комнату, бросали в угол и донимали вопросами. «Что ты делала в Триополе?» «Кто был с тобой, тварь?» «Куда отправились твои сообщники?» «Что вы задумали?»… И множество иных. Сначала Агата отвечала, рассказала о том, как пришла в город с Владелицей, о нападении нежити — не раскрывая, впрочем, того, кто еще оказался нежитью — о сражении… Но боли не стало меньше, а вопросы нацелились на ее недолгих спутников, и про них она говорить ничего не стала. Толку с того, что она осталась прикрывать отход, если сама наведет на след? Пусть хоть остальные спасутся.
Она всегда была Клинком с изъяном. Им и оставалась, покрывая некроманта, юную некромантку и бывшего ватажника. Агата не обманывалась: если дознаватели или прелаты дотянутся своими длинными руками до хоть кого-то из них, то остальных не ждет ничего хорошего. Это она могла терпеть холод и боль…
Даниэль был готов остаться. Валентин дважды тратил свои силы, чтобы спасти ее, исцелял людей. И была еще Доминика. Маленькая девочка, которая просто родилась со своим даром и за свою недолгую жизнь и так видела мало хорошего.
Свою маленькую сестру Агата не смогла спасти. Изменения убили ее, отправили в безымянную могилу под стенами Цитадели. Но этого ребенка она могла защитить, хоть бы и своим молчанием.
— Мама, а что сделала это женщина? — поинтересовался остановившийся в нескольких шагах мальчик лет десяти.
— Нарушила закон, — с некоторой неуверенностью заметила стоявшая рядом с ним горожанка, недавно пришедшая на площадь и не заставшая объявлений глашатая.
— Она — наигнуснейшая тварь! — бросил стоявший поодаль мужчина, раздававший тухлые яйца. — Ведьма, предательница рода людского!
— Ведьма? Великий свет! Идем скорее, милый, вдруг сглазит…
— Не бойтесь, госпожа, — подал голос прелат, — она, как и положено злу, в цепях и бессильна. Богине угодно укрепить ваш дух, показывая, как слабы наши враги на самом деле.
— Великий свет! Благодарю за то, что вы поймали это чудовище!
— Хочешь бросить? — поинтересовался мужчина с яйцами, поглядывая на пацана. — Всего медняк за одно.
— Настоящая ведьма… И совсем не страшная. Хочу, мама, дашь денег?
— Вот, держите.
Мальчик подошел ближе, примерился… Агата поймала его взгляд. На лице парнишки страх боролся с желанием показать себя, победить собственный кошмар.
Она смотрела, не отрываясь. Рука ребенка дрогнула, и яйцо ударилось в колодки, оставляя на щеке скорлупки и немного белка. Мальчик сглотнул — и отбежал к матери, взявшей его за руку и спешно пошедшей прочь с площади.
Агата глубоко вздохнула, смаргивая непонятно откуда взявшиеся слезы. Казалось, они все остались там, на безымянной могиле, а поди же ты…
Что стало бы с этим мальчиком, если бы лич на костяном драконе добился своего? Валентин довольно туманно объяснил мотивы Цепей, но одно было ясно: им нравилось показывать свою силу, многие из них считали, что именно смерть всех живущих — то, чего хочет Иврейн. Что стало бы с этим городом, когда сюда пришла бы нежить, вся нежить, не только та, что шла на Триополь, но и та, что лежала в подземельях под ним, и та, в которую обратились бы его жители и жители окрестных деревень?
Ничего хорошего. Возможно, прелаты успели бы что-то предпринять… Но Агата в этом сильно сомневалась. Они и их-то не сразу отыскали, да и сумели бы защитить город — твари поперли бы на деревни, вырезали бы все вокруг, оставили бы без продовольствия в холода…
Но сейчас — все спокойно, и тухлые яйца, а то и годные, нужны лишь чтобы бросить в «ведьму».
Агата, несмотря на боль, могла размышлять, и ее мысли отдавали горечью. Она никогда не была идеальной, но всегда старалась поступать как лучше, ответственно относилась к службе, защищала Владельцев, обнажала меч против преступников… И вот — награда.
Она не обманывалась перспективами — или смерть на службе, или Опустошение, одной из наставниц ей все равно, несмотря на сказанное Слышавшей Битву, не стать. Но она никогда не думала, что умрет как ведьма. Как позор рода людского. Возможно, еще и как предательница — рано или поздно появится дознаватели, а они умели вытягивать все нужное из чужого разума. Кто-то даже говорил, что среди них имелись те, кто баловался ментальной магией, и теперь Агата была готова в это поверить.
А пока очередной удар камня пришелся в ребра, заставив застонать.
— Получай, ведьма!
Как любезно…
Вечером ее притащили в церковь. Особенно разорялся тот церковник, который прогнал их с Лианой в прошлый раз, рассказывая, что он с самого начала увидел зло в ее душе… А потом прелат разошелся не на шутку, словно думая, что боль сделает ее разговорчивее. Не сделала — в итоге сознание забрала милостивая тьма забытья.
Ненадолго — очнулась Агата на промозглом позднеосеннем ветру. В этот раз ее везли. В металлической клетке, прутья которой едва не прилипали к коже. В углу валялась краюха хлеба, из щербатой миски расплескалась почти вся вода… Может, она загнется раньше, чем ее мозг выпотрошат дознаватели?..
На холодном ветру Агата то засыпала, то проваливалась в забытье. Приносящий боль свет оставался в теле, но где-то глубже его жила и тьма. Тьма, которая, как и свет когда-то, была способна омыть разум. В своем нынешнем состоянии Агата едва ли смогла бы сломать клетку, и боевая медитация ей была ни к чему, а вот обычная, все же, успокаивала. Иногда она думала, что, может, кто-то из ее новых знакомых придет на выручку… Но обрывала себя — ни Валентину, который почти не умел сражаться, ни Даниэлю даже с его странным бессмертием не выстоять против прелата и Клинка, даже Опустевшего. К тому же, если они нападут и покажут себя, то к чему тогда ее старания? В том почти невероятном случае, в котором и прелат, и девять — стараниями Агаты — его воинов, и Опустевшая погибнут, церковники поставят на уши всех и достанут наглецов из-под земли. Агата один раз видела в деле Очищающего, отобранного из самых сильных и способных боевых прелатов, и не обманывалась насчет их возможностей.
Даже и лучше, что все так складывается…
Путь в Криожон отличался от пути в Торион лишь тем, что прелат, чьего имени Агата так и не узнала, перестал себя сдерживать. Идти-то ей уже не надо… Ну и в городе ее на ночь оставили на помосте в центре городской площади. Для развлечения. Прелат даже расстарался, прочитал проповедь о том, как легко свет побеждает тьму и все прочее. Агата почти не слышала — сказывались «допросы».
