— Странный он какой-то сегодня, — заметила я, кивнув в сторону Фардина.
— Нет, он-то как раз обычный. А странно другое, что девушка из рода Иудекс совершенно не понимает, что даже монах может иногда забыться и засмотреться на красивую, сильную, статную валькирию. Ты знатна и наверняка богата, а при этом совершенно не понимаешь этого, — не глядя на меня сказал Гарольд, ведя меня на утреннюю службу. — Я иногда не верю, что мне так повезло. Это похоже на чудо. Ты как диво из легенд, и я порой не верю, что такие бывают.
— Я… — оторопело смотрела я на мужа и заикалась, не зная, что ответить, потому что ни один мужчина в моей жизни так не говорил про меня и не восхищался мной.
Мы подошли к старой каменной двери, ведущей в основное здание монастыря, и мне не пришлось ничего отвечать Гарольду. Потому что я не знала, что сказать.
В трапезной наш стол был теперь длинный, даже больше, чем тот, за которым сидели монахи и послушники, потому что прибывшие воины из замка завтракали и обедали вместе с нами. Мы с Гарольдом сидели во главе стола, но я знала, что принимать вот так пищу вместе с хёвдингом и его женой было очень почетно. Ведь мы с Гарольдом могли и за отдельным столом сидеть, но я решительно направилась к общему столу, когда прибыли воины, и они это оценили.
Весь день до самого вечера мы с несколькими не раз проверенными в бою воинами, Гарольдом и настоятелем отцом Олавиром переворачивали гобелены, чтобы как следует зарисовать все, что проявляла моя магия Истины на изнанке полотна. Отец Олавир был в полном восторге от находки. Он очень хотел поделиться с братьями обнаруженными нами золотыми магическими нитями, но внял нашей с Гарольдом просьбе ничего никому не говорить.
Я устала, потому что впервые почувствовала, как магия буквально утекает сквозь пальцы, как мелкий песок. Каждый раз, прикасаясь к гобелену, я ее расходовала, с непривычки то больше, то меньше. Толком не понимая ни размеров магического резерва, ни своих сил.
— Это нормально, дочь моя, — благостно кивал мне отец Олавир, перерисовывая очередные линии с изнанки гобелена, что выходило у него очень даже неплохо. — Ты не владеешь магией истины в полном объеме, потому что Валькирии это не дано, но должен отметить, держишься ты просто великолепно.
Рисунков как таковых не было, только эти странные золотые линии, и в углу загорался герб рода Иудекс, когда все линии на гобелене сходились к нему.
— Хорошо, что это просто какие-то чертежи, — вздыхал отец Олавир. — Я, признаться честно, рисовать совсем не умею, если бы были рисунки, то боюсь, нам бы пришлось посвятить в эту тайну кого-то еще.
Мы закончили только к вечеру, и из башни с гобеленами муж выносил меня на руках. Сама я идти не могла, наконец-то в полной мере осознав, что испытывал он, когда обернулся в сиреневого монстра и раскидал тех предателей. Теперь, чувствуя эту дикую слабость и с трудом приподнимая веки (а о том, чтобы пошевелить рукой, речь вообще не шла), я поняла, каково было тогда ему.
— Ничего, дочь моя, завтра утром проснешься уже бодрая. Головы рубить, конечно, вряд ли сможешь, но вот помочь разобраться с этими чертежами точно будешь в состоянии, — похлопал меня по руке отец Олавир, когда муж держал меня, а один из его воинов распахивал нам дверь.
Едва муж положил меня на кровать, я провалилась в сон и проспала до завтрака, не услышав ни монастырский колокол, ни звон к заутренне, и пропустив утреннюю службу. Но к завтраку я вышла сама. Слегка покачиваясь и поддерживаемая Гарольдом, дошла до трапезной, отказавшись от помощи мужа, который предлагал отнести меня на руках или принести мне еду в наш домик.
* * *
Он вообще хлопотал надо мной, как будто он курица, а я золотое яичко. Хотя нет. На курицу он не похож, скорее на ниссе*, так тут называли домовых. Они тут, судя по рассказам, ходили в красных колпаках, и если их разозлить, то они начинали ворчать и пакостить в доме, а еще бить посуду и вредить скоту. Вот и Гарольд превратился в ниссе, потому что все время мне пенял, что нужно было вчера остановиться. Не делать всю работу в один день, что он мне неоднократно и предлагал. Но у него же самая упрямая жена в мире! Я закатывала глаза и кивала, потому что спорить сил не было.
Сразу после завтрака я выразительно так посмотрела на Гарольда и заявила, что отец Олавир лично меня приглашал к нему в его кабинет разбираться с тем, что мы вчера зарисовали. Муж вздохнул и даже не стал в очередной раз говорить о том, что мне нужно отдохнуть. Он и так бубнил об этом все утро, пока мы шли в трапезную.
Когда мы уже были возле кабинета настоятеля, он сжал мою руку и вдруг сказал:
— Я рад, что ты у меня такая решительная и упрямая.
— Да неужели? — вскинулась я.
— Когда после сражения с предателем Магнусом ты рисковала, тащила меня к воде и выхаживала потом… Ты, как мне кажется, держалась исключительно на смеси упрямства и злости. Истинные качества воина. Не совсем то, что подходит для обычной жены…
— Так! Договаривай! — притворно сурово нахмурилась я.
— Но мне и не нужна обычная жена. Я хёвдинг, Туманоход речного водоворота и владелец замка Глитнир, куда бы нам уже очень нужно вернуться. Обычная мягкая и покорная жена рядом со мной не выстоит, — пояснил он.
— И что это было? Похвала или претензия? — приподняла я брови в недоумении.
— Так, понятно. Ты совершенно не умеешь распознавать мое восхищение! Уже который раз! — рассмеялся Гарольд.
— Ах, вот что это было! — и я в знак озарения ударила себя ладошкой по лбу.
— Тебе нужно поработать над этим, — продолжая смеяться, заявил этот невозможный муж и потащил меня в кабинет настоятеля.
Весь день мы разбирали и собирали мозаику. Мы пытались соединить листы, которых было не так уж и много. Но выяснилось, что просто они не соединяются. Это был шифр или настоящая головоломка. Мы крутили рисунки и так, и эдак, но линии все равно упорно не хотели сходиться. Мы промучились до обеда, на который я пришла рассеянная, так как у меня перед глазами стояли эти черточки и линии. Они совершенно точно составляли какой-то план. Но вот как его расшифровать, я понять не могла.
— Так рубить надо! — громко сообщил кто-то из воинов и сделал характерный жест рукой, перерубая невидимую преграду и обсуждая, видимо, какой-то штурм или битву.
— Рубить? — вскинула я глаза на мужа.
— Да? Олаф любит этот эпизод рассказывать по пятому разу. Кстати! Тот воин. Ну, что ты видела на площадке для тренировок? Ты его больше так и не встречала? — спросил муж.
— Нет. Я тогда не всех знала в лицо, но сейчас точно убедилась. Его не было с хирдом, когда они прибыли, и в трапезной за нашим столом он ни разу не сидел. Откуда он мог взяться? — протянула я, думая совершенно о другом.
— Я поспрашивал. Он появился ниоткуда, и многие подумали, что это кто-то из монастыря. Решили, что просто паломник, или монахи кого-то наняли для охраны. Вот и вышла путаница. Монахи думали, что он с нами, а мы думали, что он монастырский. В итоге он пришел ниоткуда и ушел в никуда, и мы бы даже этого не заметили, если бы не ты и то, как нагло он на тебя смотрел, — хмуро сообщил муж.
— Рубить, — протянула я. — Нужно рубить. Нам пора!
— Сядь. Ты толком не поела! — все еще хмурясь, приказал он. — Успеется. Никуда твои бумажки со стола отца настоятеля не денутся!
Но вот тут, как оказалось, муж был в корне неправ. Делись, и еще как делись! Когда мы пришли после обеда, бумаг на столе не оказалось.
— Куда они могли пропасть? — сокрушался отец Олавир. — Хорошо, что я ночью снял копию. Кто проник и забрал? Может, посчитали, что они неважные и просто взяли на растопку?
Мы с Гарольдом переглянулись, и я покачала головой, давая понять, что никто ничего случайно тут не делал.
— Кабинет был заперт? — спросила я.
— Нет. Зачем? Я всего лишь отошел в трапезную. Кто будет воровать у настоятеля? И помыслить такого нельзя, дочь моя. Доступ сюда у ограниченного круга лиц, и не все послушники сюда пускаются. И не каждый воин осмелится зайти, — покачал он головой, оглядываясь, словно надеялся, что листы бумаги появятся из воздуха.
