Он побледнел. Едва заметно. Но я увидела. Гермонд умел скрывать раздражение, усталость и боль. Однако кожа у него становилась светлее, а взгляд — неподвижнее.

— Следи за словами.

Старый тон. Холодный. Приказной. Тот самый, которым он разговаривал с подчинёнными, нарушившими распоряжение. Когда-то этот тон заставлял меня замолчать. Потом — сердиться. Теперь только напоминал, насколько давно он перестал различать жену и человека, который неправильно оформил отчёт.

Теодор завозился. Я автоматически начала покачивать его.

— Не повышай голос.

— Я не повышаю.

Именно. Он почти никогда не повышал. От этого не становилось легче.

— Софи спрашивает, останешься ли ты до завтра.

— Я уже сказал.

— До утра.

— Да.

— Ты обещал посмотреть её камни.

Гермонд на секунду отвёл взгляд.

— Если останется время.

— Она услышала «потом».

— Это не обещание.

— Для ребёнка — обещание.

— Тогда ты должна объяснить.

Я засмеялась. На этот раз громче. Гермонд нахмурился.

— Что?

— Ничего.

— Аннета.

— Ты хочешь, чтобы я объяснила детям, что твои слова означают меньше, чем им кажется?

Теодор проснулся. Открыл глаза. Сначала посмотрел на меня. Потом на Гермонда. В комнате стало тихо. Даже ветер за окном словно на мгновение ослаб.

Гермонд подошёл ближе. Сын следил за ним очень серьёзно. В его взгляде не было страха. Только внимательность, странная для такого маленького ребёнка. Гермонд протянул руку, но не коснулся его. Остановил пальцы в нескольких вершках от белой пряди.

— Я посмотрю камни, — сказал Гермонд.

— Когда?

Он перевёл взгляд на меня.

— После ужина.

— Хорошо.

— Довольна?

— Нет.

— Почему?

— Потому что пришлось просить.

Гермонд отвернулся. Разговор закончился. Просто он решил, что продолжать бессмысленно. Он подошёл к столу и начал просматривать лежащие там счета. Я постояла ещё несколько секунд, ожидая чего-то. Ответа. Возражения. Хотя бы раздражённого вздоха. Ничего. Я вышла из кабинета и направилась в детскую.

Ужин прошёл хуже, чем мог. И лучше, чем я ожидала. В честь приезда Гермонда Луиза приготовила мясо с травами, запечённый картофель и яблочный пирог. Последний первоначально предназначался для дня рождения Софи, но Луиза заявила, что мужчина, приехавший на одну ночь, должен хотя бы поесть нормально. Что именно в этом случае считалось нормальным, она не уточнила.

Столовая была освещена свечами. Их поставили больше обычного, поэтому выцветшие обои казались почти приличными, а трещину возле окна скрывала тень.

Гермонд сидел во главе стола. На своём месте. Кресло не использовали в его отсутствие, но слуга всё равно каждую неделю вытирал с него пыль. Я сидела напротив. Девочки расположились по сторонам. Колыбель Теодора поставили рядом со мной.

Софи рассказывала о камнях очень подробно. Оказалось, лягушка была не единственным объектом. Один камень напоминал пирог. Другой — корону. Третий — лицо Луизы, если смотреть сбоку и при плохом освещении.

— Очень плохом, — сказала Виолетта.

Софи не обратила внимания на эту реплику. Она описывала цвет, форму и обстоятельства обнаружения каждого камня. Один был найден у конюшни. Другой — возле ограды. Третий принёс садовник, хотя Софи подозревала, что тот сначала принадлежал великанам. Гермонд слушал первые несколько минут. Потом начал отвечать односложно.

— Да.

— Понятно.

— Возможно.

Софи не замечала. Дети иногда не замечают отсутствия внимания, если очень хотят верить, что их слушают.

Афина почти не говорила. Она ела маленькими кусочками, стараясь не стучать вилкой о тарелку. Один раз подняла глаза на отца, будто хотела что-то сказать, но тут же снова опустила.

Виолетта сидела прямо. Слишком прямо. Подбородок поднят. Плечи расправлены. Взгляд сосредоточен на тарелке.

Я следила за всеми. За тарелками. За Теодором в колыбели рядом со столом. За тем, чтобы Софи не попыталась спрятать мясо под скатерть. За тем, как Гермонд смотрит на дом. Он замечал трещины. Выцветшие шторы. Старый сервиз. Недостаток слуг. Он замечал всё, кроме выражений лиц. Один раз он посмотрел на серебряные приборы, которых стало меньше. Я сделала вид, что не заметила.

— Виолетта, — сказал он, когда подали десерт. — Мать сообщила о твоих занятиях музыкой.

Дочь подняла голову.

— Ты предлагаешь их отменить.

Гермонд посмотрел на меня.

— Я сказала правду.

— Вижу.

Виолетта положила ложку. Очень тихо.

— Почему?

— Временно необходимо сократить необязательные расходы.

— Музыка необязательная?

— Для жизни — да.

— Тогда что обязательное?

— Образование. Здоровье. Безопасность.

— А счастье?

Гермонд нахмурился.

— Это слишком общее понятие.

Софи подняла руку. Она всегда поднимала руку, когда хотела вмешаться во взрослый разговор. Вероятно, гувернантка слишком хорошо научила её правилам поведения на занятиях.

— Мне для счастья нужен ещё десерт.

— Не сейчас, — сказала я.

Софи опустила руку и посмотрела на оставшийся пирог. Виолетта продолжала смотреть на отца.

— Значит, если вещь не помогает выжить, она не нужна?

— Я не это сказал.

— Но думаешь.

— Виолетта.

— Что?

Он выпрямился.

— Ты разговариваешь неуважительно.

Его голос оставался спокойным. Но слуга у стены немедленно отвёл глаза. Я вмешалась:

— Она расстроена.

— Это не оправдание.

— А твоё отсутствие — оправдание?

Тишина. Даже Софи перестала есть. Афина опустила глаза. Ложка в её руке замерла над тарелкой. Я пожалела сразу. Не потому, что слова были неправдой. Потому что дети слышали. Некоторые вещи нельзя было произносить при них. Другие нельзя было не произнести вообще. Гермонд холодно посмотрел на меня.

— Мы обсудим это позже.

— Ты уезжаешь утром.

— Тогда утром.

— Дети ещё спят, когда ты уезжаешь утром.

Его лицо стало жёстче.

— Достаточно.

И Виолетта вдруг сказала:

— Для тебя всегда достаточно.

Гермонд медленно повернулся в ее сторону.

— Что?

— Достаточно денег. Достаточно подарков. Достаточно одного дня.

Она встала. Стул тихо скользнул назад.

— А нам нет.

— Сядь.

— Нет.

Гермонд замер. Виолетта тоже. На секунду мне показалось, что она испугалась. Я увидела, как дрогнули её пальцы. Как резко она вдохнула. Но не села.

— Я не хочу музыку, если мама должна из-за неё унижаться.

— Виолетта, — сказала я.

Она повернулась ко мне. В глазах блестели слёзы, но лицо оставалось сердитым.

— Что?

— Иди в комнату.

— Мама…

— Сейчас.

Она выбежала из столовой. Не хлопнула дверью. Виолетта уже тогда умела выражать ярость тихо. Это семейное. Шаги дочери быстро стихли на лестнице.

Софи смотрела ей вслед. На её лице больше не было радостного возбуждения. Только растерянность.

— Музыки больше не будет?

— Будет, — сказала я.

Гермонд одновременно произнёс:

— Пока нет.

Мы посмотрели друг на друга. Софи нахмурилась. Она перевела взгляд с меня на отца и обратно.

— Кто из вас главный?

Тишина стала почти смешной. Почти. Слуга у стены вдруг проявил чрезвычайный интерес к подсвечнику.

— Сейчас иди к Виолетте, — сказала я. — И не спорь.

— Я никогда.

Гермонд посмотрел на дочь. Я закрыла глаза.

— Софи.

— Уже иду.

Она соскользнула со стула и убежала. На выходе прихватила с блюда кусочек пирога. Я заметила, но решила, что в доме существуют преступления серьёзнее. Афина встала сама.

— Можно я тоже?

Она спросила так тихо, будто боялась, что ей придётся остаться с нами.

— Конечно.

Она ушла. Дверь закрылась. Мы остались втроём – я, Гермонд и Теодор, который снова проснулся и начал недовольно сопеть. Он зашевелился в колыбели, сморщил нос и сжал кулаки. Ещё мгновение — и сопение обещало превратиться в полноценное заявление о семейном кризисе.