— Нужно установить защитный артефакт.

— В детской уже есть.

Я указала на небольшую медную пластину над дверью. Она была старой, потемневшей и при сильных всплесках магии начинала неприятно звенеть.

— Слабый.

— Зато работающий.

— Я привёз новый.

Вот. Он приехал не с пустыми руками. Гермонд умел привозить вещи. Дорогие. Правильные. Полезные. Они появлялись вместо него и должны были, вероятно, выполнять ту же функцию. Каждый его визит сопровождался ящиками, коробками и свёртками. Новые книги. Дорогие ткани. Артефакты. Игрушки, выбранные приказчиком. Однажды он привёз Виолетте великолепную скрипку и уехал раньше, чем она успела сыграть ему хотя бы одну мелодию. Скрипка осталась. Гермонд нет.

Новый защитный артефакт оказался великолепным. Слуга принёс из экипажа плоскую коробку, обитую тёмно-синим бархатом. Внутри лежала серебряная пластина с драконьими рунами, рассчитанная на обнаружение огня, вторжения, колебаний магии и ещё нескольких бедствий, о существовании которых я предпочла бы не знать. По краям мерцали мелкие камни-накопители. Руны были тонкими и точными. Даже я понимала, что вещь стоила больше, чем замена всех окон северного крыла. Возможно, вместе с крышей.

— Его хватит на всё крыло, — сказал Гермонд.

— Хорошо.

— Установщик приедет через два дня.

Я подняла голову.

— Ты уже договорился?

— Конечно.

— Не спросив меня.

Он посмотрел. Так, будто мой вопрос был неожиданным и не вполне разумным.

— Ты против защиты детей?

Вот так он всегда делал. Любое несогласие превращал в абсурд. Не хочешь новый артефакт — значит, не заботишься о детях. Хочешь оставить музыку Виолетте — безответственно тратишь средства. Просишь приехать чаще — не понимаешь важности его дел. Стоило мне возразить против способа, и он отвечал так, будто я возражала против цели.

— Нет, — ответила я. — Я не против.

— Тогда в чём проблема?

Можно было объяснить. Сказать, что это мой дом тоже. Что я живу здесь каждый день. Что чужой человек приедет, войдёт в детскую и начнёт сверлить стены, а меня поставили перед фактом. Что забота, о которой не спрашивают, иногда удивительно похожа на распоряжение.

— Ни в чём.

Софи подошла к коробке, в которой лежал артефакт. Наклонилась так низко, что едва не коснулась носом бархата.

— А мне что?

Гермонд повернулся.

— Что?

— Ты привёз Теодору подарок.

— Это не подарок. Это защитное устройство.

— Красивое.

— Внешний вид неважен.

— Тогда мне можно его?

— Нет.

Софи нахмурилась.

— Значит, подарок.

Я почти улыбнулась. Гермонд нет.

— Я привёз вам книги.

— Всем?

— Да.

— Одинаковые?

— Нет.

Софи задумалась. По её лицу было видно, что одинаковые книги могли бы стать серьёзным поводом для недовольства.

— Хорошо.

Она выбежала из детской искать книги. Через мгновение в коридоре раздался её голос:

— Где подарки, которые не подарки?

Гермонд передал Теодора мне. Сын сразу схватился за мой халат и уткнулся лицом в плечо. Его тело расслабилось, дыхание стало спокойнее.

— Он избалован руками, — заметил Гермонд.

Я посмотрела сначала на него, а потом на четырехмесячного ребёнка, прижавшегося ко мне всем телом.

— Ему четыре месяца.

— Именно в этом возрасте формируются привычки.

— Например, привычка видеть родителей?

Гермонд замолчал. Я тоже. Слова прозвучали слишком прямо. Так я тогда говорила редко. Обычно я оборачивала упрёки в шутки. Прятала их между словами о погоде, расходах и детях. Делала вид, что ничего не произошло, пока внутри собиралось всё, что когда-нибудь придётся произнести.

Он отвернулся к окну. Провёл рукой вдоль рамы. Холодный воздух прошёл между его пальцами и пошевелил край занавески.

— Почему не заменили?

Я рассмеялась. Не смогла удержаться. Смех получился коротким и совсем невесёлым. Гермонд обернулся.

— Что?

— Я просила.

— Когда?

— Дважды.

— Кого?

— Твоего управляющего.

— Мне не передавали.

— Он прислал отказ.

Гермонд нахмурился. Не из-за сквозняка. Из-за того, что кто-то мог принять решение без его ведома.

— Покажи.

Мы спустились в кабинет. Теодор остался у меня на руках. По дороге он задремал, положив щёку мне на плечо. Его пальцы всё ещё держали край халата.

Гермонд шёл впереди. Софи уже нашла коробку с книгами и сидела посреди холла, разрывая упаковочную бумагу. Афина стояла рядом. Виолетта листала свой подарок, не выражая ни радости, ни недовольства. Она подняла глаза, когда мы прошли мимо. Гермонд не остановился.

В кабинете я открыла нижний ящик стола и достала письма. Я хранила всю переписку с его управляющим. Иногда это помогало доказывать, что я действительно о чём-то просила. Чаще — напоминало, сколько раз меня не услышали.

Гермонд прочитал первое письмо. Потом второе. Его лицо не изменилось. Он всегда читал неприятные документы одинаково — спокойно, внимательно и без видимого желания немедленно кого-нибудь уволить.

— Решение обоснованно.

Вот. Я смотрела на него очень внимательно. Несколько мгновений мне казалось, что я ослышалась.

— В детской холодно.

— Раму можно временно укрепить.

— Мы укрепляем.

Тряпкой и упрямством Марты.

— Существуют герметизирующие составы.

— Они стоят денег.

— У поместья есть содержание.

— Которое ты собираешься сократить.

Он посмотрел на последнее письмо.

— Расходы выросли.

— У нас тоже.

— Поэтому ими нужно управлять.

— Я управляю.

— Не всегда эффективно.

Тихо. Спокойно. Без желания обидеть. Наверное, я очень на это надеялась. Гермонд редко хотел обидеть. Он просто считал правду своей собственностью и раздавал её без просьбы. В его словах не было злости. Только уверенность человека, который изучил цифры и пришёл к единственно разумному выводу. А я, вероятно, должна была поблагодарить его за объяснение.

— Объясни, — сказала я.

Гермонд положил письма рядом.

— В счетах есть музыка, дополнительные сладости, новые ткани…

— Сладости для детей.

— Необходимость?

— Иногда.

— Нет.

Я почувствовала, как внутри поднимается злость. Медленно. Сначала в груди. Потом выше, к горлу.

— А музыка?

— Виолетта может временно прекратить занятия.

— Почему именно она должна платить за твои южные расходы?

— Не драматизируй.

— Я не драматизирую.

— Ты связываешь разные вещи.

— Деньги одни и те же.

— Нет.

Он положил письмо на стол. Аккуратно выровнял его край с остальными бумагами.

— Южные владения приносят основной доход семье. Их развитие — инвестиция.

— А дети?

Гермонд посмотрел на меня. В его глазах мелькнуло раздражение. Небольшое. Почти вежливое.

— Не говори глупостей.

— Тогда ответь.

— Дети обеспечены.

Обеспечены. Слово прозвучало как печать на документе. Всё выполнено. Претензий быть не должно.

— Они одеты. Едят. Имеют крышу. Пока.

Гермонд нахмурился.

— Что ты хочешь сказать?

— Что обеспечение — не то же самое, что жизнь.

— Это эмоциональная формулировка.

— Разумеется.

Эмоции в понимании Гермонда были чем-то вроде плохой погоды. Они случались, мешали делу и не заслуживали того, чтобы на основании их принимать решения.

Я прошлась по кабинету. Теодор спал у меня на руках. Тяжёлый. Тёплый. Живой. Его дыхание согревало мне шею. Иногда он слегка шевелил губами во сне.

— Виолетта любит музыку.

— Это увлечение.

— Важное.

— Ничто не мешает ей вернуться к нему позже.

— Кроме того, что она поймёт: всё, что любит, можно отменить, если взрослому мужчине понадобились деньги на более важные дела.

Гермонд резко поднял взгляд.

— Ты настраиваешь детей против меня.

Я остановилась. Даже Теодор словно стал тяжелее.

— Мне не приходится.