— Что это значит?

— Что я горжусь. И немного боюсь.

Он принял первую часть. Выражение лица стало чуть спокойнее. Вторую проигнорировал как эмоционально избыточную. Афина наклонилась ближе к тетради. Она читала перевёрнутый текст лучше большинства людей.

— Здесь написано, что Виолетта вернула книгу на неправильную полку.

Виолетта поставила чашку.

— Как ты заметил?

— Она стояла между третьим и четвёртым томом.

— И?

Теодор посмотрел на неё с лёгким недоумением.

— Это был пятый.

В библиотеке книги располагались по сериям, годам издания и тематике. Раньше система была значительно проще: свободное место означало подходящую полку. После того как Теодор научился читать, она перестала его устраивать.

— Ты невыносимый, - громко застонала Софи.

Теодор замолчал. Лицо изменилось совсем немного. Другой взрослый мог бы не заметить. Софи не заметила сразу. Но я увидела. Взгляд опустился. Плечи, до этого идеально прямые, слегка напряглись. Пальцы легли на край салфетки и замерли. Слова задели его. Не потому, что Теодор не знал, насколько утомительными бывают его правила. Знал. Софи сообщала регулярно. Но одно дело — спорить о тетради. Другое — услышать, что трудно не с системой, а с тобой. Он опустил глаза к тарелке.

Всё ещё ребёнок. Не чиновник. Не маленький Гермонд. Ребёнок. Иногда я сама забывала об этом. Теодор говорил взрослыми фразами. Читал сложные книги. Вёл отчёты. Мог час обсуждать защитный контур и заметить ошибку, пропущенную мастером. Но обидные слова сестры ранили его так же, как любого шестилетнего мальчика. Возможно, сильнее. Потому что он не знал, что с ними делать. Чувства нельзя было внести в таблицу и исправить новым порядком.

— Софи, — сказала я.

Она посмотрела на меня. Потом на брата. И всё поняла сразу.

— Я не…

Я ждала.

— Что?

Софи опустила взгляд. Ей не нравилось извиняться, пока она не понимала точно, за что.

— Не хотела.

Теодор продолжал смотреть вниз.

— Тео.

— Что?

Голос прозвучал ровно. Слишком ровно.

— Я не хотела сказать, что ты плохой. Только что с тобой трудно спорить.

Он поднял голову.

— Почему это лучше?

Софи задумалась. Извинение действительно требовало доработки.

— Потому что ты почти всегда прав.

— «Почти» это неточное утверждение.

Софи улыбнулась не насмешливо, а с облегчением.

— Вот об этом я и говорю.

Теодор посмотрел на неё. Уголок его губ дрогнул. Он тоже почти улыбнулся. Совсем немного. Перемирие было достигнуто на неопределённый срок. Я положила тетрадь перед ним. Теодор выровнял её относительно края стола, но не открыл. Ждал моего решения.

— Можно вести записи. Но без слежки за каждым человеком.

Он сразу нахмурился от необходимости определить новое правило.

— Как определить границу?

В этом весь Теодор. Обычный ребёнок мог просто согласиться и нарушить через час. Теодору требовалась измеримая граница.

— Записывай только то, что касается безопасности. Не порядка ради порядка.

Он обдумал.

— Порядок повышает безопасность.

— Иногда.

— Насколько?

Я посмотрела на тетрадь, на его серьёзное лицо, на Софи, которая уже пыталась увидеть следующую страницу.

— Достаточно, чтобы ты не превратил дом в канцелярию.

Теодор нахмурился ещё сильнее.

— Это метафора?

— Да.

— Не люблю метафоры.

— Знаю.

Метафоры нельзя проверить, так как в них отсутствовали точные условия. Именно поэтому жизнь состояла в основном из них.

После завтрака дети разошлись. Виолетта отправилась на занятие. До отъезда она старалась завершить музыкальную программу и одновременно читала материалы будущего курса. Я подозревала, что в академию дочь собиралась приехать уже подготовленной ко всем пяти годам обучения. Афина ушла в оранжерею. Сегодня должны были пересаживать новую разновидность тихой мяты. Афина не доверяла эту работу никому, кто не умел отличать повреждённый корень от спящего. Софи попыталась вернуть тетрадь на место и при этом снова полезла в ящик. Теодор сообщил, что извинение не отменяет повторного нарушения. Она ответила, что для возвращения тетради необходимо открыть ящик. Он потребовал положить тетрадь ему в руки. Софи заявила, что это излишняя бюрократия.

Я ушла в кабинет до того, как начался второй семейный суд. На столе лежало письмо от Гермонда. Ответ на мой запрос. Конверт прибыл утром вместе с остальной почтой, но я не стала открывать его при детях. Особенно при Теодоре. Несколько дней сын спрашивал, пришёл ли ответ. Я честно говорила, что нет. Сегодня ответ появился. Теперь нужно было решить, как передать его содержание. Я сломала печать. Бумага была плотной. Почерк секретаря на адресе. Внутри — несколько строк, написанных рукой Гермонда.

«Аннета.

В ближайшие месяцы мой приезд маловероятен. Вопросы обучения Теодора следует направлять через секретаря рода. При необходимости личной встречи можно согласовать дату после завершения осеннего цикла переговоров.

Гермонд».

Я перечитала. Может быть, пропустила отдельную строку. Нет. Ни слова о том, что сын спрашивает. Ни слова о детях. Ни вопроса о здоровье Теодора, его занятиях или первом осознанном проявлении пламени. Даже отказ не был прямым. Приезд «маловероятен». Личная встреча возможна «при необходимости». Дата — после завершения осеннего цикла. Когда завершится цикл? Через месяц? Три? К началу зимы? Теодор назвал бы это недопустимо неточным. Я бы с ним всецело согласилась. Пять лет назад я могла бы ответить сразу. Объяснить. Спросить, что именно Гермонд считает необходимостью. Напомнить, что ребёнок хочет увидеть отца не ради обсуждения учебной программы. Теперь только сложила письмо и отвечать не стала. Пока. Опасное слово. Но на этот раз «пока» означало: сначала я поговорю с сыном так, чтобы моя обида не стала его болью. В прошлый раз уже не получилось.

Через час в кабинет вошёл Лоран. Постучал, дождался ответа. В руках держал конверт. Он не был похож на деловой. Плотная кремовая бумага. Тёмно-синий сургуч. На печати — олень с ветвистыми рогами.

— Приглашение.

Он протянул конверт мне. Я узнала герб семьи Реваль. Один из старых домов северного округа. Они устраивали приёмы несколько раз в год, приглашая владельцев поместий, промышленников и представителей Совета. Раньше приглашения приходили на имя Гермонда. После развода нас несколько лет почти не замечали. Теперь производство выросло. Мы снова стали достаточно полезными для общества.

— На приём?

— Да. В честь приезда представителя Совета.

Пальцы остановились на печати.

— Какого представителя?

— Магистра Орвена Тарса.

Я знала это имя. Не из личных воспоминаний из книг, архивных ссылок и старых документов, которые удалось восстановить. Советник по вопросам нестабильных родовых даров. Специалист по ограничивающим контурам. Когда-то он подписывал документы о детских барьерах. Моих барьерах. На одной из найденных копий стояла его подпись. Тогда он ещё не был магистром Совета, только младшим экспертом. Я не помнила этого, но моё тело отреагировало сразу. Холод прошёл по спине. К горлу подкатила тошнота. Пальцы стали влажными. Появилось желание встать, открыть дверь и уйти как можно дальше от конверта. Не рациональное поведение, старое и детское. На мгновение перед глазами мелькнула серая мантия. Круг на полу. Чья-то рука, удерживающая плечо.

Я моргнула пару раз и кабинет вернулся на место. Очень вовремя. Лоран стоял напротив и делал вид, что не заметил, как я побледнела.

— Мы не пойдём.

Он помолчал.

— Приглашение официальное.

— И?

— Отказ заметят.

— Пусть.

Я положила конверт на стол не вскрывая. Печать с оленем смотрела вверх, словно олень лично готов был отнести ответ хозяину. Лоран долго молчал. У него была особенная разновидность молчания, означавшая несогласие, которое он пока формулирует достаточно вежливо.

— Что?