Мама замерла. Палец остановился на краю конверта.

— В каком смысле?

— Ты боялась, когда он уезжал?

Я почти не помнила времени, когда отец жил дома постоянно, но помнила ожидание матери. Шум экипажа. Письма. Пустое место за столом.

— Да.

— Но не держала.

Мама отвернулась к окну. За стеклом отражался кабинет, поэтому казалось, что снаружи находится ещё одна такая же комната.

— Он не спрашивал.

Вот оно. Виолетта спрашивала или хотя бы сообщила. Отец просто уезжал. Между отпусканием и невозможностью удержать существовала разница. Я опустила глаза. Мне стало стыдно за вопрос, но мама не рассердилась.

— Он не приехал уже давно.

— Да.

Последний визит папы я помнила плохо. Несколько часов. Осмотр Теодора. Разговор с людьми рода. Отец спросил меня об учёбе. Я ответила про травы. Он сказал, что это полезное занятие. Потом уехал.

— Теодор спрашивает.

— Знаю.

— Ты напишешь?

— Уже написала.

Мама указала на запечатанный конверт возле края стола. На нём стояло имя Гермонда. Почерк матери был ещё более неровным, чем раньше.

— Он ответит?

— Не знаю.

Опасное слово. Мама слабо улыбнулась. Будто сама услышала что сказала. Я сжала пальцы на коленях. Главный вопрос оставался. Он был страшнее отъезда Виолетты и письма отцу.

— Можно я кое-что спрошу?

— Конечно.

Мама отложила перо. Полностью повернулась ко мне.

— Ты умрёшь?

Тишина. Слова всё-таки открыли дверь. Но за ней не появилось ничего нового. Мама не упала. Сердце не остановилось. Стены остались на месте. Мама не ответила сразу. Не сказала «нет». За это я была благодарна. Ложь чувствовалась всегда. Даже когда говорящий хотел защитить. Она жила в слишком быстром ответе. В неправильной паузе. В улыбке, появившейся раньше глаз. Мама когда-то сказала, что больше не станет крылатой. Потом — что ритуал безопасен. Потом — что полностью здорова. Каждая ложь начиналась с желания успокоить и заканчивалась новым страхом. Мама посмотрела на свои руки, её пальцы слегка дрожали.

— Я постараюсь не умереть, — сказала мама.

Я нахмурилась.

— Это странный ответ.

— Зато честный.

Не обещание невозможного, но и не отказ бороться.

— Что с тобой?

Мама положила ладонь на грудь. Именно туда она часто касалась в последние месяцы, думая, что никто не видит.

— Магия, которую я заперла, никуда не исчезла. Она давит изнутри.

Я представила клетку. Большую чёрную птицу за металлическими прутьями. Крылья продолжают расти. Клетка — нет.

— Потому что хочет выйти?

— Возможно.

— Тогда выпусти.

Решение казалось простым. Если что-то давит изнутри, нужно открыть. Так поступали с паром в лаборатории. С нагревательными кристаллами. Слишком сильное давление разрушало сосуд. Мама закрыла глаза.

— Я не умею безопасно.

— Можно научиться.

Мама долго молчала. Я приготовилась услышать: «Нет». «Слишком опасно». «Это другое».

— Можно.

Что-то изменилось. Я услышала от неё не «нет» и не «никогда». Слово было маленьким, но открывало пространство больше любой магии. Мама впервые допустила, что сила не обязательно должна оставаться запертой. Что крылья можно не уничтожать. Можно понять. Научиться.

— Ты найдёшь учителя?

— Пытаюсь.

Мама посмотрела на письмо.

— Хорошего?

— Желательно.

— Не как папины управляющие?

Мама рассмеялась по-настоящему. Совсем коротко, но лицо стало живым.

— Надеюсь.

Управляющие отца умели считать расходы и составлять акты. С людьми справлялись хуже. Я перевела взгляд на адрес письма к магу.

— Кто это?

— Магистр Сорель. Мне его рекомендовали.

Имя ничего не говорило. Почерк матери возле него стал особенно неровным. Вероятно, письмо было трудно написать.

— Он поможет?

Мама посмотрела прямо.

— Не знаю.

Опасное слово, но теперь оно не означало отказ действовать только отсутствие гарантии.

— Если нет?

— Найду другого.

— Обещаешь?

Мама не ответила сразу. Я ждала. Не хотела красивого обещания. Хотела точного ответа, как Теодор.

— Обещаю искать, пока не найду человека, которому смогу доверить свою магию.

Точный ответ. Теодору бы понравилось. Не обещание выжить. Не обещание, что первый маг окажется хорошим. Обещание продолжать.

— Хорошо.

Я встала. Разговор можно было закончить. Внутри всё ещё оставался страх, но теперь у него появилась форма. Магия. Давление. Поиск специалиста. С конкретными вещами можно было что-то делать. Мама тоже поднялась медленнее чем обычно, опёрлась ладонью о стол. Я заметила, но ничего не сказала. Пока.

— Можно обнять? – спросила я тихо.

Вопрос прозвучал осторожно. Хотя прошло пять лет иногда страх не уходит просто становится тише. Я давно снова позволяла матери прикасаться. Могла сидеть рядом. Держать за руку. Иногда сама обнимала. Но в трудные моменты тело всё ещё спрашивало раньше разума. Безопасно ли? Не появится ли тень? Не исчезнет ли расстояние? Мама замерла, словно вопрос всё ещё причинял боль.

— Всегда, - мама ответила тепло, потом раскрыла руки.

Не подошла сама. Ждала. Оставила мне выбор расстояния. Я сделала первый шаг. Потом второй. Обняла. Мама была тёплой. Слишком худой. Под платьем чувствовались лопатки и тонкие плечи. Сердце билось быстро. Я прислушалась. Ритм был частым, но ровным. Пока. Мама прижала меня к себе не слишком крепко. Ладонь легла на волосы.

— Я не хочу, чтобы Виолетта уезжала, — прошептала я.

Сказать это матери оказалось легче.

— Я тоже.

Честно. Без объяснений, что академия хорошая, а отъезд правильный. Просто тоже не хочет.

— Тогда почему сказала, что хорошо?

— Потому что можно не хотеть и всё равно поддерживать.

Я подумала. Можно не хотеть. Можно бояться. Можно плакать. И всё равно помочь собрать вещи.

— Это трудно.

— Очень.

— Взрослые всегда так делают?

Мама рассмеялась. Смех отозвался возле уха.

— Хорошие иногда пытаются.

Не всегда умеют. Не всегда получается. Но пытаются. Мы стояли обнявшись. Я не считала секунды. За окном дождь стал тише. Где-то в доме хлопнула дверь. Потом из коридора донёсся тяжёлый грохот словно упало что-то металлическое. Софи закричала:

— Это не я!

Теодор ответил:

— Ты находишься рядом с местом происшествия.

Мама закрыла глаза. На лице появилось знакомое выражение. Усталость, любовь и желание ненадолго переселиться в дом, где дети не проводят расследования.

— Нужно идти.

Я не отпустила сразу. Появился ещё один вопрос. Последний. Самый важный.

— Виолетта вернётся?

Мама не сказала «конечно» и не ответила слишком быстро.

— Да.

— Точно?

Мама задумалась. Не обещала то, что зависело не только от неё.

— Она будет приезжать. И у неё всегда останется место здесь.

— Комната?

Своя комната означала, что человека ждут. Что его вещи не уберут. Что кровать останется. Что дверь откроется.

— Комната. Семья. Дом.

Не только стены.

— Даже если она изменится?

В академии Виолетта познакомится с другими людьми. Начнёт говорить по-другому. Будет носить столичные платья. Возможно, решит, что домашнее производство маленькое и неправильное. Может измениться настолько, что перестанет быть нашей Виолеттой. Мама провела ладонью по моим волосам.

— Особенно тогда.

Я кивнула. Мы вышли в коридор вместе. Грохот оказался упавшей полкой в кладовой. Софи стояла рядом. Теодор держал в руках вырванный крепёж и объяснял, что присутствие возле места происшествия не является доказательством вины, но требует показаний. Мама начала разбираться. Дом продолжил жить.

Позже я вошла в комнату Виолетты. Постучала, но ответа не услышала. Дверь была открыта. Сестра складывала книги. Почему-то не в сундук. Пока только на кровать. На столе лежал список вещей. Рядом — расписание поездов. Комната уже выглядела иначе. Хотя ничего ещё не исчезло. Когда человек собирался уехать, предметы начинали казаться временными.