— Можно. Но там лучше.

Софи пожала плечами. Для неё это было достаточной причиной. Лучше — значит, нужно ехать. Я так не умела. Любое новое место сначала представлялось мне набором опасностей. Незнакомые комнаты. Незнакомые люди. Двери, за которыми неизвестно что.

— Тогда почему мама плачет?

Софи нахмурилась.

— Она не плачет.

— Я слышала.

Голос матери несколько раз срывался. Тихо, но я различала её интонации. Я хорошо слышала плач людей, которые старались этого не показывать.

— Она смеялась.

— Потом.

Сначала смех. Потом тишина. Потом звук, похожий на короткий вдох перед слезами. Софи посмотрела внимательнее. Её обычная беспечность исчезла не полностью, но стала тоньше.

— Ты боишься?

Я не ответила. Опасное слово. Мама когда-то сказала, что мне можно не знать, что именно я чувствую. С тех пор я иногда разрешала себе это. Не сразу называть. Не выбирать между страхом, гневом и грустью. Просто чувствовать всё. Софи спустила ноги с кровати.

— Виолетта вернётся.

— Откуда знаешь?

— Потому что здесь её вещи.

Я посмотрела в сторону стены, за которой находилась комната старшей сестры. Там были книги. Ноты. Платья. Старый гребень. Коробка с письмами. Но вещи можно было собрать. Именно для этого существовали сундуки.

— Можно забрать вещи.

Софи задумалась.

— Рояль останется.

Рояль действительно не помещался в дорожный сундук.

— Это не значит, что она вернётся.

Виолетта могла приезжать редко. Могла найти другой рояль. Могла решить, что в столице ей лучше. Могла однажды прислать письмо вместо возвращения. Так уже происходило. Не с Виолеттой, но происходило. Софи тяжело вздохнула.

— Ты всегда всё усложняешь.

— Нет.

— Да. Если человек уезжает учиться, он потом приезжает.

Я посмотрела на сестру. Софи произнесла это с уверенностью ребёнка, который ещё верил, что причины отъезда определяют возвращение.

— Папа тоже уезжал.

Софи замолчала. Сразу. На лице появилось то выражение, которое возникало всякий раз, когда она неожиданно сталкивалась с памятью о папе. Софи почти не помнила отца живущим в доме. Только приезжающим. Высокая фигура в дверях. Запах холодного воздуха. Подарки, выбранные не им. Короткие разговоры. Для неё отец всегда был человеком, который уезжает. Потом она сказала:

— Папа другой.

— Почему?

Софи открыла рот. Закрыла.

— Не знаю.

Опасное слово. Теперь оно принадлежало и ей. Мы сидели молча. Софи на кровати. Я на полу среди корзин. За стеной стало тихо. Не обычная домашняя тишина. Та, в которой все ждут, что произойдёт дальше. Я прислушалась. Не слышно шагов. Не слышно голоса Виолетты. Только дождь за окном и далёкий стук в мастерской.

— Мама больна.

Софи ответила сразу:

— Нет.

Слишком быстро. Так же мама когда-то ответила мне, что крылья больше не появятся.

— Да.

— Она просто устала.

— Теодор тоже так говорит.

Софи начала теребить край покрывала.

— Он всегда говорит серьёзно. Это не значит, что правда.

Очень удобное объяснение. Можно не верить Теодору, потому что он превращал даже просьбу передать соль в официальный доклад. Но его тревога была настоящей. Я видела, как он следит за матерью. Считает, сколько она сидела. Замечает, что чашка осталась полной. Записывает дни после обморока. Он думал, что делает это незаметно. Теодор часто ошибался в оценке собственной незаметности. Я посмотрела на листья. Взяла один. Положила обратно.

— Она может умереть.

Софи побледнела. Цвет исчез даже с губ.

— Не говори так.

Я подняла глаза.

— Я слышала.

— Нельзя.

— Почему?

Софи крепче сжала покрывало.

— Потому что тогда это точно может случиться.

Детская логика. Слова не управляли смертью. Я знала. Я изучала травы, болезни и действие лекарств. Знала, что событие не становится реальнее от произнесения.

Но я поняла свою маленькую сестрёнку. Я тоже старалась не произносить страшные вещи. Не говорила: мама может проснуться. Не говорила: Виолетта может уехать и не вернуться. Не говорила: отец не хочет приезжать. Будто слова открывают дверь. А если не назвать дверь, она останется частью стены.

— Прости, — сказала я.

Софи придвинулась ближе. Пересела с кровати на пол. Теперь наши колени почти соприкасались.

— Не умрёт.

— Откуда знаешь?

Софи посмотрела прямо её глаза блестели.

— Не знаю.

Опасное слово. Я улыбнулась совсем немного. Не потому, что стало весело. Потому что Софи впервые честно признала страх, не пытаясь превратить его в историю о нападающем горшке или виноватом нагревателе.

Вечером следующего дня я пошла к матери. Долго выбирала время. Сначала мама находилась в мастерской. Потом разговаривала с Лораном. После ужина исчезла в кабинете. Я несколько раз проходила мимо двери. Слышала скрип пера. Шорох бумаги. Один раз хотела войти, но увидела Виолетту в конце коридора и вернулась в комнату. Не потому, что не хотела встретиться. Потому что не знала, завершился ли их спор.

Наконец дом начал готовиться ко сну. В мастерской погасили большую часть света. Луиза закрывала кухню. Софи спорила с Теодором о том, кто первым услышал грохот в кладовой. Я снова подошла к кабинету. Дверь была приоткрыта. Я постучала по косяку. Мама сидела за столом перед ней лежали письма. Несколько деловых. Одно — распечатанное письмо академии. Ещё одно было адресовано неизвестному мне магу «Магистру Сорелю». Чернила ещё не высохли. Рядом стояла открытая чернильница и лежала промокательная бумага. Мама держала перо, но не писала. Смотрела в пустое место между строками. Я остановилась у двери.

— Можно?

Мама подняла голову и сразу улыбнулась как-то устало. За последние месяцы она часто улыбалась именно так. Сначала глазами, потом губами, будто даже для улыбки требовалось отдельное усилие.

— Конечно.

Я вошла. Закрывать дверь не стала. Села в кресло. То самое, которое раньше стояло возле двери в моей комнате после происшествия. Теперь кресло находилось рядом со столом, но не слишком близко. Я положила руки на колени. Молчала. Мама ждала. Раньше она начинала задавать вопросы. «Что случилось?», «Ты поссорилась с Софи?», «У тебя что-то болит?». Иногда угадывала. Иногда вопросами заставляла меня закрыться ещё сильнее. Теперь научилась ждать. Это мне нравилось. Молчание становилось местом, где можно собрать слова. Не пустотой, которую взрослый немедленно заполняет своими догадками. Я посмотрела на письмо академии.

— Виолетта уедет?

— Да.

Ответ прозвучал спокойно. Слишком спокойно для человека, который плакал.

— Ты разрешила?

Мама нахмурилась не сердито, скорее удивлённо.

— Она не обязана получать разрешение.

Я задумалась.

— Но ты мама.

Матери разрешали или запрещали. Есть сладости перед обедом. Входить в мастерскую. Использовать нож. Ехать далеко. По крайней мере, так должно быть.

— Поэтому могу советовать. Не решать вместо неё.

— Даже если она ошибается?

— Даже тогда.

Я посмотрела на мама внимательнее.

— А если решение плохое?

— Тогда она столкнётся с последствиями.

— Это опасно.

Столкновение с последствиями могло означать одиночество, неудачу, потерянные деньги или что-то хуже.

— Иногда.

— Ты не боишься?

Мама улыбнулась на этот раз без радости.

— Очень боюсь.

Она не пыталась выглядеть смелой. Не говорила, что столица безопасна, общежитие хорошее, а академия достойная. Просто признала страх.

— Тогда почему отпускаешь?

Мама посмотрела на письмо. Провела пальцем по серебряному гербу.

— Потому что страх не даёт мне права держать.

Я смотрела на неё. Слова были сложными для меня, но смысл понятен. Мама могла бояться и не запрещать. Так же, как я могла бояться матери и всё равно любить. Две вещи одновременно. Когда-то мама научила меня этому.

— Папу ты тоже отпустила?