— Виолетта.

— Нет.

Мать посмотрела на меня строго. Несколько секунд мы молчали. Потом мама неожиданно улыбнулась.

— Очень убедительно.

— Я училась у тебя.

— Плохой выбор.

Улыбка быстро исчезла, но напряжение стало меньше. Сейчас. Нужно сказать сейчас. Если я снова спрячу письмо, завтра найдётся новая причина. Поставка. Работа. Обморок. Я подошла к столу и положила конверт. Мама сразу заметила герб. Усталость в её лице сменилась вниманием.

— Что это?

— Академия.

Мать выпрямилась ещё сильнее.

— И?

Я чувствовала, как сердце бьётся возле горла.

— Меня приняли.

Тишина. Короткая. Потом лицо матери изменилось. Усталость исчезла. Глаза загорелись радостью. Настоящей.

— Виолетта.

— Да.

— На какую программу?

Мама взяла письмо, но пока не открывала. Сначала смотрела на меня.

— Управление производствами артефактов и магическое право.

Брови матери поднялись.

— Обе?

— Совмещённый курс.

— Это сложно.

— Знаю.

Именно поэтому я выбрала. Не хотела лёгкой программы. Хотела понимать и производство, и законы, которые определяют, кому оно принадлежит.

— Со стипендией?

— Да.

Мама встала слишком быстро. Качнулась, но удержалась за подлокотник. Я успела заметить. Ничего не сказала.

Мать обняла меня сразу. Крепко и без осторожности. От неё пахло бумагой, мятой и слабым лекарственным настоем. Я замерла. Последние годы мы обнимались редко. Не из-за ссоры. Просто всё время находилось дело. Потом я обняла её в ответ. Прижалась лицом к материнскому плечу.

— Я так горжусь тобой.

Вот в этом вся моя мама. Не «кто будет помогать». Не «как мы справимся». Не «слишком далеко». Горжусь. От этого стало хуже. Если бы мама попросила остаться, можно было бы спорить. Обвинять. Сказать, что семья снова использует меня. Но мать радовалась. Значит, решение отказаться придётся принять самой.

— Я не поеду.

Объятие ослабло. Мама отстранилась и посмотрела мне в лицо.

— Что?

— Передумала.

— Почему?

— Не хочу.

Мать ответила мгновенно:

— Лжёшь.

Очень быстро. Никаких попыток сделать вид, что верит.

— Нет.

— Виолетта.

— Что?

— Ты хотела три года.

Мама помнила. Каждый разговор. Каждую брошюру. Каждый час подготовки к экзаменам.

— Люди меняются.

— За одно утро?

— Иногда.

Мама смотрела не сердито. Она изучала меня и мои эмоции. И от этого хотелось отвернуться.

— Из-за меня?

Тишина. Я отвернулась. Посмотрела на камин. Огонь почти прогорел. Один уголь рассыпался красными искрами.

— Нет.

— Из-за детей?

— Нет.

— Из-за дома?

— Нет.

Каждое отрицание звучало слабее.

— Тогда почему?

— Я сказала. Не хочу.

Мама взяла письмо и прочитала полностью. Медленно. Я видела, как её взгляд движется по строкам. Условия. Стипендия. Общежитие. Дата начала занятий.

— Обучение оплачено. Общежитие тоже.

— Знаю.

— Это великолепная возможность.

— Знаю.

— Тогда…

Я больше не могла слушать.

— Ты больна.

Слова вышли резко. Громче, чем я собиралась. Мама замерла. Письмо осталось в руках.

— Я не больна.

— Перестань.

— Виолетта.

В голосе матери появилось предупреждение. То самое, которое останавливало поставщиков и Софи перед особенно опасной идеей. На меня не подействовало.

— Ты падаешь. Теряешь сознание. Не ешь. Не спишь.

Каждое обвинение существовало. Я видела. Поднимала мать с пола сушильни. Находила нетронутые тарелки. Забирала книги поздно ночью. Слышала, как её сердце бьётся слишком быстро, когда та делала вид, что просто устала.

— Я вызову мага.

— Когда?

— Уже написала.

Я прищурилась.

— Кому?

— Нашла специалиста через поставщика. Он обещал рекомендацию.

— То есть никого нет.

Ни имени. Ни даты. Ни договорённости. Только обещание человека, который мог забыть. Мама сжала письмо. Бумага смялась у края.

— Я разберусь.

— Конечно. Ты всегда разбираешься.

Мать подняла глаза.

— Это обвинение?

— Да.

— Очень странное.

Для большинства людей способность решать проблемы была достоинством. Для нашей семьи постепенно превратилась в угрозу.

— Нет.

Я шагнула ближе. Теперь отступать было некуда.

— Ты всё делаешь сама, а потом падаешь. Мы должны смотреть. Помогать. Догадываться. Бояться. И не иметь права остановить.

Мама побледнела, но не перебила.

— Я не просила тебя…

— Именно. Ты никогда не просишь. Ты просто делаешь так, что выбора не остаётся.

Она не просила меня стать взрослой. Просто оставляла младших со мной. Не просила следить за здоровьем. Просто падала. Не просила отказаться от академии. Просто могла умереть, пока я находилась далеко.

Тишина. В доме что-то тихо стукнуло. Кто-то прошёл по коридору и остановился. Возможно, услышал голоса. Мама побледнела ещё сильнее.

— Я не держу тебя.

— Держишь.

— Как?

Я знала ответ и не хотела произносить. Потому что после него нельзя будет вернуться к обычному разговору.

— Тем, что можешь умереть, пока меня нет.

Вот. Сказано. Фраза осталась между нами. Грубая. Страшная. Я сразу пожалела. Увидела, как лицо матери изменилось. Но не забрала слова. Потому что они были правдой.

Мама села очень медленно. Не как человек, желающий продолжить разговор сидя. Как человек, которому стало трудно стоять.

— Я не умру.

Голос прозвучал тихо.

— Ты уже один раз почти умерла.

В кабинете. В круге. Среди соли и потухших свечей. Я помнила материнское лицо без жизни. Помнила тишину между остановкой сердца и первым новым вдохом.

— Это было давно.

— Для тебя. Я помню.

Мама помнила тоже, возможно, иначе. Для неё ритуал был решением, болью и последствиями. Для меня — ночью, когда мать нарушила обещание не уходить.

Мама смотрела на письмо. Разгладила смятый край пальцами.

— Ты не можешь отказаться от жизни из-за моего решения.

— Ты отказалась.

Мать подняла глаза.

— Я была матерью.

— Я тоже была ребёнком.

— Именно.

— Но ты сделала меня взрослой.

Тишина. Это было жестоко. Правдиво. Обе знали. После ухода отца я стала той, кому поручали сестёр. Кого просили понять. Кому объясняли больше, чем остальным, но всегда меньше, чем нужно. Я держала Афину за руку возле детской. Уводила Софи. Следила за Теодором. Подслушивала разговоры, потому что иначе никто не говорил правду. Когда мама проводила ритуал, я была ребёнком. Но именно я позвала Марту и Лорана. Именно мой голос вернул мать.

Мама закрыла глаза. Несколько секунд молчала. Я ждала защиты. Объяснения. Напоминания, как трудно было сохранить дом. Вместо этого мать сказала:

— Прости.

Я замерла. Она редко извинялась. Не потому, что не умела. Потому что постоянно считала себя обязанной быть правой ради выживания. Если решение спасло дом, значит, оно правильное. Если дети остались рядом, значит, цена допустима.

— Я не должна была делать тебя второй матерью, — сказала Аннета. — Не должна была отправлять к младшим каждый раз, когда мне становилось трудно. Не должна была рассказывать тебе половину правды и ждать взрослой реакции.

Говорила она медленно. Без попытки добавить «но». Я не знала, что ответить. Все слова, приготовленные для спора, стали бесполезными. Я хотела услышать это много лет. Теперь не знала, что делать с услышанным.

— Но я всё равно нужна здесь, - фраза вырвалась почти по-детски, как просьба.

Мама подняла глаза.

— Да. Как дочь. Не как замена мне.

Я сжала пальцы, ногти впились в ладони. Разница существовала. Быть нужной как дочь означало, что можно уехать и остаться любимой. Быть нужной как замена означало, что отъезд разрушит систему.

— Если я уеду…

— Мы справимся.

Знакомые слова. Мама говорила их всегда. Перед разговором с юристом. Перед ремонтом. Перед первой зимой без денег. Перед ритуалом.