Мы дошли до библиотеки. Комната изменилась за пять лет. Пустые места на полках заполнили новые книги: о травах, артефактах, торговом праве и драконьей магии. Некоторые покупали. Другие получали в обмен на продукцию. Несколько прислал отец для обучения Теодора. Ни в одной посылке не было личной записки.

Теодор положил книги на стол. Очень точно. Выровнял корешки по краю. Потом повернулся ко мне.

— Ты получила письмо.

Я замерла.

— Откуда знаешь?

— На конверте был герб академии.

— Ты следишь за почтой?

— Я видел у Луизы.

Теодор не оправдывался. Только исправлял неточность.

— И?

— Тебя приняли?

Я посмотрела на него. Шесть лет. Высокий. Прямой. Но глаза слишком взрослые. В этих глазах не было детского восторга от неожиданной новости. Теодор уже пытался понять, какие изменения последуют за ней. Кто будет заниматься документами. Кто поможет Афине. Изменится ли расписание. Уедет ли ещё один член семьи.

— Да.

Теодор кивнул. Словно получил подтверждение ожидаемого результата.

— Хорошо.

— Почему?

Он посмотрел на меня с удивлением.

— Ты же хотела.

Простая логика. Если человек чего-то хочет и получает — это хорошо. Шестилетний ребёнок ещё не полностью освоил взрослую способность превращать исполнение мечты в проблему.

— А если передумала?

— Почему?

— Потому что всё может измениться.

— Например?

Теодор не принимал общих объяснений. Он требовал факты. Я посмотрела в сторону мастерской. Туда, где работала мать. Даже сквозь стены был слышен приглушённый стук пресса. Иногда голоса. Звон стекла. Мама находилась там с утра, хотя вчера едва дошла до спальни.

— Мама болеет.

Теодор напрягся. Плечи стали выше. Он умел скрывать страх хуже, чем считал.

— Она сказала, что устала.

— Она всегда так говорит.

— Значит, врёт?

Вопрос прозвучал не как обвинение, а серьёзно. Для Теодора ложь была нарушением правил. Даже если предназначалась для защиты.

— Иногда.

Он задумался. Посмотрел на книги, потом на собственные руки.

— Это плохо.

— Да.

Особенно когда взрослый лжёт ребёнку, чтобы тот не чувствовал ответственности. Потому что ребёнок всё равно чувствует. Только ещё и перестаёт доверять словам.

— Ты останешься из-за неё?

Я коснулась кармана.

— Возможно.

— Она разрешит?

Я усмехнулась. Мама могла спорить, уговаривать или объяснять, что я должна ехать. Но разрешения я спрашивать не собиралась.

— Я не обязана спрашивать.

— Но это её касается.

— Всё её касается.

Потому что всё держалось на маме. И всё держало её.

— Тогда нужно спросить.

Теодор придвинул к столу высокий стул и сел. Ноги не доставали до пола. Маленькие ботинки висели над ковром. Одна шнуровка развязалась, хотя сам Теодор ещё не заметил.

— Если ты не поедешь, будешь сердиться?

— Не знаю.

Он нахмурился.

— Опасное слово.

Я вздохнула.

— Замолчи.

— Это невежливо.

— Мне семнадцать. Мне можно.

— Возраст не отменяет правила.

Я посмотрела на него. Серьёзное лицо. Идеально ровная белая прядь. Развязанный шнурок. И неожиданно засмеялась. Теодор не понял.

— Что?

— Ничего.

Он сразу прищурился.

— Опасное слово.

— Семейная болезнь.

Я подошла и растрепала ему волосы. Белая прядь легла криво. Теодор тут же поправил. Сначала пальцами. Потом проверил отражение в стеклянной дверце шкафа.

— Ты похож на отца, - фраза вырвалась сама.

Теодор замер. Рука осталась возле волос.

— Внешне?

— Иногда не только внешне.

Манера требовать точности. Прямая спина. Неприятие беспорядка. Желание превратить чувства в систему. Но в Теодоре всё это пока не стало холодностью. Он составлял отчёты не для того, чтобы отдалиться, а чтобы защитить.

— Ты его плохо помнишь, — сказал он.

— Достаточно, - получилось слишком резко.

Теодор опустил руку.

— Я не помню вообще.

Я пожалела сразу. Моя собственная злость на отца не имела отношения к шестилетнему мальчику, который собирал об отце сведения из официальных писем и чужих воспоминаний.

— Прости.

— За что?

Теодор действительно не понял. Возможно, решил, что я жалею его из-за плохой памяти.

— Ничего.

— Опасное…

— Теодор.

Он замолчал, но продолжал смотреть на меня. Я первой отвела глаза.

Вечером я спрятала письмо в ящик и ничего не сказала матери. Сложила его под нотами, рядом со старой лентой и несколькими детскими рисунками Софи. Закрыла ящик. Потом снова открыла и проверила, лежит ли конверт на месте.

Мама опять была занята. Слишком бледная. Слишком упрямая. Днём приезжал поставщик. Разговор длился почти два часа. Из кабинета несколько раз доносился голос мамы — ровный, холодный, особенно опасный. Поставщик уехал, сохранив прежнюю цену. Потом сломался пресс. Металлическая пластина застряла внутри. Мастер предложил разобрать механизм. Мама нашла в инструкции пункт, который позволил обойтись заменой детали. Софи поссорилась с мастером. Она утверждала, что пластина застряла из-за неправильной регулировки. Мастер сообщил, что девятилетние дети не должны оценивать оборудование. Софи ответила, что плохая работа не становится хорошей из-за возраста того, кто её заметил. Афина перепутала заказ. Редкий случай. Вместо тридцати успокаивающих мешочков подготовила двадцать защитных. Она почти плакала от злости на себя, пока мама не нашла покупателя на лишнюю партию. Теодор требовал ответа, написал ли кто-нибудь отцу. Мама обещала сделать это до конца недели, а сегодня был последний день. Она написала. Коротко. О предстоящем году обучения Теодора. О его желании увидеть отца. О возможной дате приезда. Письмо лежало запечатанным на столе и ждало отправки.

Мама решила всё. Разумеется, она не могла по-другому. После ужина она уснула в кресле с книгой счетов на коленях. Я стояла в дверях и смотрела как она спит. Сначала решила не будить. Потом заметила, что голова матери неудобно откинута, а пальцы всё ещё сжимают край страницы.

Мама изменилась за пять лет. Стала увереннее. Раньше она сомневалась перед каждым решением, даже если потом всё равно поступала по-своему. Теперь могла посмотреть на взрослого мужчину, требующего двойную цену, и спокойно объяснить, почему он либо выполнит договор, либо больше никогда не продаст товар ни одному из их партнёров. Стала жёстче. Научилась увольнять. Отказывать. Требовать. Не принимать сочувствие вместо оплаты. Стала красивее. Не той мягкой красотой, которую я помнила из детства. Другой. Более резкой. В волосах появились светлые серебряные нити. Лицо стало тоньше. Взгляд — прямее. И еще она стала значительно тоньше. Слишком. Платья приходилось ушивать. Лицо осунулось. Под глазами тени. Руки иногда дрожали. Особенно к вечеру. Иногда мама роняла перо. Иногда останавливалась посреди комнаты, будто забывала, куда шла.

Дом держался. Дети учились. Дело росло. Все говорили, какая госпожа де Фенуар сильная. Работники. Покупатели. Соседи, которые пять лет назад ждали разорения. Даже представители рода теперь разговаривали с ней иначе. Никто не спрашивал, сколько эта сила стоит.

Я подошла. Осторожно забрала книгу. Мама проснулась сразу. Резко вдохнула. Пальцы сжались, будто готовились защищаться.

— Что случилось?

— Ничего.

Мама посмотрела внимательнее.

— Опасное слово.

Семейная привычка постепенно становилась невыносимой.

— Ты спала.

— Не спала.

— Храпела.

— Ложь.

— Немного.

Мама выпрямилась. Поправила волосы. Попыталась принять вид человека, который совершенно сознательно сидел с закрытыми глазами и книгой на коленях.

— Который час?

— Поздно.

За окнами уже стемнело. Дождь прекратился, но капли всё ещё падали с крыши. В доме становилось тихо.

— Мне нужно проверить… - мама попыталась забрать книгу, я отвела её в сторону.

— Нет.