— Найду способ.

Афина посмотрела на повязку в отражении окна. Белая полоса казалась особенно яркой на фоне светлых волос.

— Крылья были красивые.

Я замерла от неожиданности.

— Что?

— Страшные. Но красивые.

Она всё ещё не смотрела прямо. Говорила тихо, словно признание в красоте крыльев было неправильным. От этого стало ещё хуже. Если бы крылья выглядели уродливыми, чужими, чудовищными, их было бы проще ненавидеть. Но они были красивыми. Я тоже помнила. Чёрные перья. Багровый свет. Огромный размах. Ощущение воздуха под крыльями. Сила, которая на мгновение сделала стены слишком тесными.

— Они не должны были появиться.

— Почему?

— Потому что я не умею ими управлять.

— Теодор тоже не умеет управлять огнём.

Я посмотрела на неё.

— Он младенец.

— Ты тоже раньше не умела.

Афина повернулась ко мне. В её взгляде оставался страх, но рядом с ним появилось любопытство. Желание понять. Девять лет. Тихая. Испуганная. И всё равно пытается понять. Она не оправдывала меня. Не говорила, что ничего страшного не произошло. Просто искала смысл.

— Это другое.

— Почему?

Потому что я взрослая. Потому что взрослые обязаны владеть собой. Потому что моя сила чуть не убила тебя. Потому что я увидела страх в твоих глазах и больше никогда не смогу забыть. Потому что Теодор не знает последствий, а я знаю. Но в действительности я тоже не знала. Никто не учил меня складывать крылья. Никто не объяснял, почему пространство откликнулось на страх. Возможно, в отношении собственной силы я была таким же младенцем. Только значительно опаснее.

— Просто другое, — сказала я.

Плохой ответ. Один из тех ответов, которые взрослые дают, когда не хотят признавать правоту ребёнка. Афина отвернулась. Плечи опустились. Разговор закончился раньше, чем я надеялась.

Я медленно встала. Кресло скрипнуло. Афина сразу напряглась. Я остановилась, хотя между нами оставалось несколько шагов.

— Дать тебе отдохнуть?

— Да.

— Хорошо.

Я направилась к двери. Не стала просить выпить настой. Не поправила занавеску. Не спросила, нужна ли ещё одна подушка. У двери она тихо спросила:

— Ты уйдёшь?

Я обернулась.

— Из комнаты?

Афина смотрела на книгу.

— Из дома.

Вот. Не крылья. Не магия. Развод. Отец. Исчезающие люди. Сначала Гермонд почти перестал приезжать. Потом объявил о разводе. Люди рода вывезли мебель, картины и лошадей. Слуги могли уйти. Теперь мать оказалась опасной. Возможно, в детской голове всё складывалось в одно: когда взрослому становится трудно, он исчезает. Она боялась не только меня. Она боялась, что я тоже уйду. Добровольно. Или меня заберут. Или я решу, что рядом с детьми слишком опасно.

— Нет.

Афина подняла глаза. Проверяла.

— Точно?

— Точно.

— Обещаешь?

Обещания стали опасными. Гермонд обещал приехать. Я обещала, что всё будет хорошо. Несколько дней назад обещала Афине, что больше не стану такой, хотя не знала, как это выполнить. Но это обещание было другим. Я подошла ближе. Сделала один шаг. Потом второй. У Афины плечи напряглись. Я остановилась на расстоянии вытянутой руки. Достаточно близко, чтобы она видела моё лицо. Недостаточно, чтобы прикоснуться без её согласия.

— Обещаю.

— Даже если я боюсь?

— Особенно тогда.

Если ребёнок боялся, это не было причиной покинуть его. Это была причина остаться. Афина кивнула. Не попросила обнять. Я не стала даже пытаться. Раньше я могла бы решить, что объятия ей нужны, даже если она не говорит. Подойти. Прижать. Дождаться, пока расслабится. Теперь понимала: иногда любовь выражается не в том, чтобы сократить расстояние. В том, чтобы его уважать.

Я вышла. Закрыла дверь не до конца. Афина не любила чувствовать себя запертой. В коридоре ждала Виолетта. Прислонилась к стене, руки скрещены. Одна нога упиралась каблуком в плинтус. Она даже не пыталась сделать вид, что оказалась здесь случайно.

— Подслушивала?

— Да.

— Очень честно.

— Не было смысла лгать.

Действительно. Дверь была тонкой. Коридор — пустым. А Виолетта слишком злилась, чтобы прятаться. Я пошла к лестнице. Она шла рядом. Сначала молчала. Мы дошли почти до поворота, где начиналась главная лестница.

— Что ты собираешься делать?

— С чем?

Я прекрасно знала что дочь имела ввиду. Хотела выиграть несколько секунд.

— С магией.

— Разберусь.

— Как?

— Виолетта.

— Ты всё время уходишь от ответа.

— Потому что ты ребёнок.

Она остановилась. Шаги за моей спиной исчезли.

— Когда тебе удобно.

Я тоже остановилась. Медленно повернулась.

— Что это значит?

Виолетта стояла посреди коридора бледная с прямой спиной. Двенадцать лет. На несколько часов старше всех взрослых в доме.

— Когда нужно присмотреть за младшими, я взрослая. Когда нужно знать правду — ребёнок.

Попала. Снова. Виолетта обладала неприятным даром находить именно те слова, которые я избегала говорить себе. Я поручала ей сестёр. Просила помочь с Теодором. Оставляла следить за Софи, когда требовалось разговаривать с юристами или считать деньги. Но стоило ей спросить о разводе, долгах или магии, я напоминала о возрасте. Удобно. Для меня.

— Хорошо.

Она нахмурилась.

— Что хорошо?

— Ты права.

Виолетта явно ожидала спора. Подготовилась. Теперь не знала, что делать с признанием. Но быстро нашлась. Она ждала. Не отвела взгляд. Я продолжила:

— Я ищу способ запереть силу.

Лицо Виолетты изменилось. Гнев на мгновение уступил место страху.

— Запереть?

— Да.

— Навсегда?

Я подумала о самозапирающем узле. О предупреждении на полях. О каналах, которые могут никогда не открыться снова.

— Возможно.

— Это опасно?

— Любая магия опасна.

Виолетта резко выдохнула.

— Не отвечай как отец.

Вот. Очень точно. Гермонд тоже говорил общими фразами, когда не хотел раскрывать настоящее решение. «Вопрос требует рассмотрения». «Условия соответствуют нормам». «Меры приняты».

Я закрыла глаза. Всего на мгновение. Потом посмотрела на дочь.

— Да. Опасно.

— Насколько?

— Не знаю.

— Лжёшь.

— Не полностью.

Я действительно не знала точной вероятности. Книги не приводили цифр. Только последствия. Разрыв каналов. Повреждение сердца. Потеря памяти. Магическое истощение. Смерть.

— Мама.

Голос Виолетты стал тише. Она побледнела.

— Ты можешь умереть?

— Маловероятно.

Плохой ответ. Слишком похожий на юридическую формулировку.

— Значит, можешь.

— Виолетта…

— Нет.

Она шагнула ближе. Теперь между нами оставалось совсем небольшое расстояние. Виолетта не боялась прикосновения. Но в её глазах был тот же страх, что у Афины. Только превращённый в злость.

— Ты не можешь решить это одна.

— Могу.

Я была взрослой. Владелицей дома. Матерью. Носительницей силы. Моё тело. Моё решение. И сразу услышала, насколько знакомо это звучит.

— Потому что папа может всё решать один и ты тоже?

Я замерла.

— Это не одно и то же.

— Всегда одно и то же. Взрослые что-то решают. Дети потом живут внутри решения.

Тишина. Из комнаты Афины не доносилось ни звука. Внизу хлопнула дверь. Кто-то прошёл через холл. Я не нашла ответа. Потому что она была права. Гермонд решил жить отдельно. Решил сократить расходы. Решил развестись. Решил забрать защитный артефакт. Мы с детьми жили внутри этих решений.

Теперь я собиралась провести опасный ритуал. Если он удастся, дети получат мать без магии. Если нет — могут остаться без матери вообще. Их мнение я не спросила. Потому что всё равно собиралась провести ритуал. Осознание не изменило решения. Только сделало его тяжелее.

— Я не позволю снова причинить вам вред.

— А если причинишь, умерев?

Голос дочери впервые дрогнул. На последнем слове появилась трещина. Виолетта быстро сжала губы.

— Я не умру.